– Ах, папа, – Ясмина грустно улыбается, вытирая рукавом домашней водолазки мокрое от слез лицо. – Понятия не имею, что он чувствует, любит ли он меня, любит ли он маму…
– А он может не любить твою маму?
– Да, потому что уже много лет у него есть другая женщина. Порой думаю, что мама получила по заслугам, а потом ненавижу себя за эту мысль. Когда она в очередной раз била меня по лицу, мне казалось, что теперь все честно. За мои ужасные мысли я получаю ужасное отношение. Справедливо, не так ли?
– Нет, это бред. Не говори так, – мне хочется взять ее за руку, но я не желаю ее прерывать. Сейчас она явно честна с собой, как никогда прежде. – И как давно это продолжается?
– Сколько я себя помню. Иногда их встречи становятся реже, а порой прекращаются совсем. Но она, эта женщина, в конечном счете, всегда возвращается. И то, что родители успевают восстановить за время ее отсутствия, она разрушает с новой силой.
– Ты знаешь, кто она? – я чувствую себя так, словно веду допрос, но Ясмина не сопротивляется.
– Да, она работает в компании моих родителей. Несколько раз она приходила к нам на ужин с их другими коллегами. Мы все сидели за одним столом и делали вид, что все нормально.
– Но твоя мама… неужели она просто смирилась?
– Она любит отца больше жизни. А еще обожает Саву, который так на него похож. Вся ее жизнь сосредоточена на этих двоих, а я – лишняя деталь. Выбросить жалко, но что со мной делать – непонятно.
– Думаешь, все дело в этом? Поэтому она так жестока именно с тобой?
– Думаю, что предательство отца ее уничтожило. Иногда я говорю себе, что она умерла еще в моем детстве, а женщина, притворяющаяся нашей матерью, – самозванка. Только так у меня получается не ненавидеть ее, а жалеть.
– Тебе ее жалко? После всего, что она сделала? – мне хочется хорошенько ее встряхнуть. – Яс, ее поведению нет оправдания.
– Неужели? – она, наконец, поворачивается и смотрит на меня блестящими и покрасневшими от слез кристально-голубыми глазами. – Тогда почему ты забыл о том, как я относилась к тебе все это время? Разве ты не нашел оправдания моим грубым словам? Разве не ты простил меня, как только заподозрил неладное? Стоило мне заговорить о смерти, как ты бросился мне на помощь, позабыв обо всем, что было между нами до этого. Я всю жизнь наблюдаю за ее ежедневными страданиями. За тем, как она ждет его поздно вечером. Как наивно ставит для него тарелку, уже зная, что он предпочтет ужин с другой. Ты хоть представляешь, как выглядит ее лицо, когда он возвращается, пропитанный запахом чужого дома? Можешь хотя бы вообразить, что она чувствует, когда он целует ее после поцелуев с другой женщиной? Я столько раз видела, как она по частям собирает остатки их брака, а затем смиренно наблюдает за тем, как отец снова все разрушает. Любил ли ты, Ник, в своей жизни так сильно, чтобы раз за разом открывать свое сердце тому, кто в него только и делает, что бессовестно гадит?
– Нет, – это все, что я могу сейчас ответить. Ее незыблемая сила, способность прощать, искренне любить ту, что стоило бы исключительно ненавидеть, поражают и лишают дара речи. – Ты совершенно невероятная. Не знаю никого, кто на твоем месте смог бы так поступить.
– Именно поэтому они не на моем месте и никогда не будут, – после этих слов Ясмина отворачивается, как бы заявляя, что наш разговор окончен.
– Ты помнишь, куда вы ездили на пикник? – я пытаюсь вновь вернуть ее внимание.
– А что?
– Мы могли бы… – я не успеваю договорить, потому что она прерывает меня, продолжая лежать ко мне спиной.
– Нет, не могли бы. Я не лишусь единственного светлого воспоминания, что у меня есть, – отрезает она, но меня больше не обижает ее грубость.
– Хорошо. Да, ты права. Мы не будем менять твои уже существующие воспоминания. Мы создадим что-то новое. Вместе. Да? – я надеюсь, что она не слышит отчаянную надежду в моем голосе. Но даже если и так – плевать. Мне уже совершенно на все плевать. На все, кроме нее.
Словно в замедленной съемке Ясмина оборачивается и некоторое время удивленно смотрит в мои глаза, словно видит их впервые. Кажется, я и впрямь ляпнул что-то не то. На этот раз точно облажался. Вот идиот.
Но в следующее мгновенье она за доли секунд приближается к моему лицу и застывает всего в нескольких сантиметрах от него.
– Ты не можешь так говорить, Ник, – ее горячее дыхание обжигает мне кожу.
– Почему нет? – я не пытаюсь бросить ей вызов, но не могу перестать думать о том, что произойдет дальше.
– Ты не можешь говорить «мы» или «наши». Есть я, и есть ты, – она говорит уверенно, но я слышу дрожь в ее голосе и отчетливо вижу возбужденный блеск в глазах.
– Мы можем, – от ее близости у меня сбивается дыхание, и путаются мысли, – можем это изменить.
– Не понимаю, – взгляд Ясмины отчаянно блуждает по моему лицу, и в какой-то момент он останавливается прямо на губах. – Что мы можем, Ник?
– Мы можем создать наши воспоминания, – уверенно отвечаю я, зная, что уже ничто на свете не заставит меня отступить.
– В поездке?
– Нет, – я тоже нахожу глазами ее бледные, но чувственные губы, – прямо сейчас.
