— Мы здесь, в Париже, были свидетелями исторического события, когда наш дорогой Никита Сергеевич со свойственным ему умением загнал этого зажиревшего буржуя в угол и заставил его извиваться.
Громыко не отставал и говорил о гениальности «нашего дорогого Никиты Сергеевича». Андрей Андреевич взирал на первого секретаря с показным восторгом, хотя непредсказуемость и импровизации Хрущева часто его пугали.
В сентябре 1960 года Хрущев отправился в Нью-Йорк на сессию Генеральной Ассамблеи ООН. Вместе со всей делегацией он плыл на турбоэлектроходе «Балтика». Лайнер был построен в Амстердаме и в мае 1940 года передан СССР. Он долго носил название «Вячеслав Молотов», а после изгнания Вячеслава Михайловича с партийного олимпа теплоход превратилось в нейтральную «Балтику».
Никита Сергеевич жил в люксе «А» по левому борту. Рано утром он выходил на палубу и дышал свежим воздухом. Гулял даже в сильнейший шторм. По судовому радио крутили его любимую песню «Рушничок». Время от времени поднимался на мостик, чтобы перемолвиться словом с капитаном судна Павлом Алексеевичем
Майоровым. Вечером в музыкальном салоне смотрел фильмы. Ровно в 11 уходил в свою каюту. Но Хрущев не отдыхал, а работал — диктовал стенографисткам наброски своих будущих выступлений.
В Нью-Йорке произошло крайне неприятное происшествие. В город отпустили группу механиков , и сбежал котельный машинист эстонец Виктор Яаниметс. Он попросил у американцев политического убежища. В другой ситуации капитану судна не поздоровилось бы, но Никита Сергеевич не захотел поднимать шум.
Хрущев был сильно недоволен деятельностью ООН, где большинство стран голосовало против Советского Союза. Он пытался сместить тогдашнего генерального секретаря ООН Дага Хаммаршельда и предлагал перевести штаб-квартиру из Нью-Йорка в другое место.
Никита Сергеевич присутствовал на всех заседаниях Генеральной Ассамблеи, хотя руководители государств обычно не тратят на это времени. Но Хрущев полностью отдался новому для него делу.
Он словно вернулся в годы своей юности, когда сражался на митингах с противниками генеральной линии партии.
В первый раз Хрущев возмутился, когда выступал представитель Филиппин, который говорил о том, что СССР аннексировал Прибалтику и подавил народное восстание в Венгрии. Хрущев, вспоминал переводчик Виктор Суходрев, пытался топать ногами, но на полу лежал ковер.
Тогда он стал стучать кулаками по столу и призвал на помощь соседей:
— Громыко, дипломаты, поддерживайте!
Министр иностранных дел и его подчиненные постукивали осторожно. Хрущев повернулся к украинской делегации во главе с первым секретарем ЦК КПУ Николаем Викторовичем Подгорным. Тот с удовольствием присоединился к Хрущеву.
В первый раз необычный демарш советского руководителя особого впечатления не произвел. На следующий день Хрущев стал стучать по столу башмаком. Позже он объяснял свой поступок по-разному, но сразу после этой истории сказал откровенно: он так стучал кулаками, что у него часы остановились. И это его совсем разозлило.
— Вот, думаю, черт возьми, еще и часы свои сломал из-за этого капиталистического холуя. И так мне обидно стало, что я снял ботинок и стал им стучать.
Громыко впоследствии скажет, что это был позор. Но в тот момент был готов идти с первым секретарем ЦК до конца, хотя подобного скандала ООН еще не знала.
Вернувшись домой, 15 октября 1960 года, на заседании Президиума ЦК Хрущев отчитался о поездке в Нью-Йорк. Громыко добавил, что поездка «намного укрепила наши внешнеполитические позиции». Слово получил сопровождавший Хрущева главный редактор «Правды» Павел Алексеевич Сатюков:
— Западники вопили, что разрушаются парламентские традиции. Но поездка товарища Хрущева является самой великой поездкой. Резонанс в мире огромный, победа колоссальная.
В восторженных тонах о печально знаменитом эпизоде в зале заседаний ООН поведал на ХХII съезде КПСС в октябре 1961 года главный редактор «Известий» Алексей Аджубей:
— Там годами царила тошнотворная атмосфера парадности и так называемого классического парламентаризма. Советская делегация развеяла эту мертвящую скуку... Когда уставали кулаки, которыми делегаты социалистического лагеря барабанили по столам в знак протеста, находились и другие способы для обуздания фарисеев и лжецов. Может быть, это и шокировало дипломатических дам западного мира, но просто здорово было, когда товарищ Хрущев однажды, во время одной из провокационных речей, которую произносил западный дипломат, снял ботинок и начал им стучать по столу.
Зал взорвался аплодисментами.
— Причем, — продолжал Аджубей, — Никита Сергеевич ботинок положил таким образом — впереди нашей делегации сидела делегация фашистской Испании, что носок ботинка почти упирался в шею франкистского министра иностранных дел, но не полностью. В данном случае была проявлена дипломатическая гибкость!
В зале засмеялись. Когда через три года Хрущева снимут, этот эпизод в ООН те же самые люди поставят ему в вину и назовут невиданным позором.
