На Молотова эти страшные слова не произвели ни малейшего впечатления. Он ни на минуту не потерял хладнокровия и ни в чем не признавал себя виновным. Жуков не отступал:
— Скажи, почему все обвинения делались только на основе личных признаний тех, кто арестовывался? А эти признания добывались в результате истязаний. На каком основании было принято решение о том, чтобы арестованных бить и вымогать у них показания? Кто подписал этот документ о допросах и избиениях?
Молотов отвечал совершенно спокойно:
— Применять физические меры — общее решение Политбюро. Все подписывали.
Маленков и другие говорили, что это делалось по указанию Сталина. Из зала им кричали:
— Напрасно сваливаете на покойника.
Хрущев напомнил Маленкову:
— Ты после Сталина был второе лицо, и на тебя ложится главная ответственность.
Маршал Жуков выступал несколько раз. У него в руках были документы:
— Я хочу дать справку. В плену было 126 тысяч наших офицеров. Они вернулись из плена. И Молотов по представлению Булганина вопреки существующему закону лишил этих офицеров воинских званий и послал их в административном порядке в концентрационные лагеря на шесть лет. Вот у меня этот документ, подписанный Молотовым 22 октября 1945 года.
Нужные документы нашел в архиве заведующий Общим отделом ЦК Владимир Никифорович Малин. Его Сталин взял к себе помощником после того, как убрал А. Н. Поскребышева. Малин — чуть не единственный, кто сохранился из личного аппарата вождя. Он тоже попросил слова:
— Позвольте мне дать справку. Это трагедия целого поколения людей, и за нее нужно иметь мужество отвечать. В архивах ЦК среди расстрельных списков есть и такой, на котором рукой Молотова написано: «Бить и бить».
Зал кричал:
— Позор!
И даже новый министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко, креатура и любимец Вячеслава Михайловича, обязанный ему своей фантастической карьерой, сказал, что картина выступающего Молотова — это жалкое зрелище, что тот хотел вылить грязь на голову
Хрущеву, а сам вывозился в этой грязи с ног до головы. Черту под обсуждением поведения Молотова подвел первый секретарь Московского обкома Иван Капитонов:
— Если бы Молотов изредка бывал на наших предприятиях, в колхозах, совхозах, то он бы убедился в своей неправоте. Поэтому я считаю, товарищи, что Молотов не может оставаться в Президиуме ЦК, в членах ЦК и в рядах нашей партии.
Зал аплодировал и кричал:
— Правильно!
И комсомольский вожак Александр Шелепин говорил о репрессиях, о реальной вине Маленкова, Молотова, Кагановича за расстрелы невинных людей:
— Из 73 членов Центрального комитета ВЛКСМ, избранных Х съездом, были арестованы 48 членов ЦК, 19 кандидатов, 5 членов ревизионной комиссии. Я принимал Пикину, бывшего секретаря ЦК ВЛКСМ, которая работает сейчас в Центральном комитете партии. Она долго рассказывала о том, как издевались и измывались над ней. А Уткин, бывший секретарь Ленинградского обкома, который отсидел 16 лет, пришел инвалидом, у него рука и нога отнялись. Они бы рассказали им о чудовищным зверствах. Вы должны за это отвечать перед народом и партией!
Очень резко отзывались о секретаре ЦК партии по идеологии Д. Т Шепилове.
Хрущев и Шепилов познакомились на фронте. «Шепилов тогда произвел на меня хорошее впечатление, — вспоминал Хрущев. — Умный человек». Обаятельный и красивый, вернувшийся с фронта в генеральских погонах, Дмитрий Трофимович располагал к себе с первого взгляда. Никита Сергеевич оценил его — образованный человек и не интриган. Через несколько дней после того как Хрущев 17 апреля 1954 года пышно отметил свое шестидесятилетие, он спросил Шепилова:
— Вы были у меня на именинах?
— Нет, не был.
— Почему?
— А меня никто не приглашал.
— Ну, это значит, мои хлопцы маху дали.
Отношения быстро приобрели личный характер. Хрущев приезжал на дачу к Шепилову с женой, обедали вместе. Но чаще забирал его с семьей к себе на все воскресенье. Хрущев и Шепилов гуляли вдвоем, откровенно говорили и о сталинских преступлениях, и о том, что нужно сделать для страны. Никита Сергеевич отличал Шепилова, доверял ему.
Если Дмитрий Трофимович обращался за указаниями, отвечал:
— Решайте сами.
Когда на Президиуме ЦК Хрущеву предъявили целый список обвинений, Шепилов тоже критиковал первого секретаря. Не потому, что поддерживал Молотова и других — ничего общего между ними не было, а по принципиальным соображениям. Ему не хватило аппаратной осторожности, умения промолчать, посмотреть, как дело повернется, и потом уже смело присоединяться к победителю.
Молотов и другие были для Никиты Сергеевича просто политическими соперниками. Выступление Шепилова он воспринял как личную обиду. Считал, что, посмев его критиковать, тот ответил ему черной неблагодарностью.
На Пленуме ЦК обвинить Шепилова было не в чем. Дмитрий Трофимович сам готовил доклады о развенчании культа личности; с Молотовым, Кагановичем и Булганиным у него были плохие отношения. Поэтому на него просто лились потоки брани.
Членов антипартийной группы изгнали из Президиума ЦК. Освободившиеся места заняли те, кто поддержал Никиту Сергеевича.
