На даче был обнаружен еще один конверт. Большого размера, пожелтевший от времени, без надписи, с остатками сургучной печати. Сыщики, не мешкая, передали его Великанову. Как-никак сургуч. И лежал конверт не просто так, а между страницами географического атласа. Может, положили, чтобы не помялся, а может, и спрятали?
В конверте были три фотографии хорошего качества. Чувствовалось, что снимал и печатал их профессионал. И на всех трех в разных позах за накрытым столом Генеральный секретарь Леонид Ильич Брежнев обнимался или чокался с… Морозовским.
Все же Великанов обнаружил два несоответствия. Брежнев был гораздо моложе, а Морозовский немного, но старше, чем сегодня. И пиджак Брежнева непривычно был свободен от наград, а Морозовский, наоборот, был с орденом и двумя медалями.
Следователь молча развернул одну из фотографий в сторону Морозовского и вопросительно посмотрел на него.
– Батя, Бендеры, встреча фронтовых друзей, – буднично произнес подследственный.
По этой или по иной причине, но уже минут через пять Великанов дал команду:
– Закругляемся.
Своего пленника Великанов сдал в СИЗО лично. Несмотря на поздний час, кроме дежурного офицера на месте оказался и заместитель начальника по оперативной работе. Великанов отвел его в сторонку и негромко предупредил:
– Фигура непростая. Пристройте его аккуратнее и не дайте повода гнать потом волну. А то не отмоемся.
Опер не стал возражать. Команду того же содержания, но в более категоричной форме еще в 11.34 утра ему дал начальник СИЗО полковник Шмаль. Незамедлительно после звонка Комбата-2. Еще через три часа с подобной настоятельной рекомендацией к начальнику СИЗО обратился заведующий отделом административных органов обкома партии. Это была реакция на пятиминутный дружеский разговор с членом бюро обкома, директором Кабельного завода.
Проводив следователей, опер на минуту остался с Морозовским наедине.
– О вашем предстоящем поступлении мы предупреждены. Все, чтобы избежать неприятных неожиданностей, сделано. Но тюрьма есть тюрьма. Ведите себя ровно, и все будет нормально.
Будучи администратором филармонии, Фима немало часов провел в откровенных разговорах со своими коллегами. Глупые в этой профессии не приживались. Чтобы с тобой уважительно вели себя Утесов или Зыкина, мало быть только предприимчивым. Клиент должен чувствовать твое преклонение перед ним как перед артистом, но понимать, что он имеет дело с партнером, а не с лакеем или с денщиком. Партнером, который в своем деле тоже «звезда».
Наличие ума резко уменьшает, но не исключает вероятности попасть за решетку. Особенно в условиях экономики развитого социализма, полного противоречий между высокими интересами государства и низкими – нормального человека. Человеку хочется хорошо выглядеть на людях, а государство не любит тех, кто сам высовывается из ровного, в ниточку, ряда. Скромные концертные администраторы пытались снять это противоречие. Они прокладывали все новые обходные тропки мимо населенного пункта под названием «Социалистическая законность». Но те, кому это не удавалось, получали сроки.
Выйдя на волю, они щедро делились с коллегами опытом выживания в чуждой для интеллигентного организма, закрытой на замок агрессивной среде. После первого разговора с Великановым Морозовский морально готовил себя к встрече с этой средой. Даже прикидывал свои физические возможности выстоять. Сто десять килограммов живого веса средней жирности при «проверке на вшивость» могли вполне пригодиться. В юности он неплохо владел некоторыми приемами боевого самбо. Теми, что выполнялись с минимальным использованием рук. Постигал он эту науку, одновременно овладевая искусством игры на скрипке. Тренер и учитель музыки были в одном лице: бывший фронтовик – оркестрант дивизии НКВД. Излагаемая им теория вопроса выглядела стройной, как выпускница хореографического училища:
– Пальцы береги для скрипки, а чужие яйца можно и ногой достать.
Его коронным номером было отвлекающее движение корпуса и левой руки, заставляющее противника, защищаясь, повернуться боком, плечом вперед. Мгновение, и сильный, без замаха, удар правой ногой под колено ставил соперника на четвереньки. Дальше с ним можно было делать все что угодно, не прилагая рук.
В деле плоды сего просвещения он использовал дважды: в пятнадцать и в двадцать два года. Первый раз они пригодились в безобидной мальчишечьей драке. Второй раз – осенней ночью в Харькове. Тогда ему пришлось общедоступно показать мелкому урке, что тот был неправ, когда огорчился отсутствием у Фимы «закурить» и наличием у него же «неправильной» национальности.
Пока надзиратель гремел ключами, открывая могучую дверь со смотровым окошком, Фима успел мысленно не только поставить «раком» двух потенциальных противников, но и вмазать им между ног. Но он совсем не огорчился, когда в камере его оружие возмездия так и осталось невостребованным.
Сокамерников было двое. К удивлению Морозовского, свободным оказалось одно нижнее место.