Егор Иванович Ботман. Портрет Александра Христофоровича Бенкендорфа. 1840-е
Алексей Кившенко. Император Николай I награждает Сперанского за составление свода законов. 1840-е
Василий Голике. Портрет Сергея Уварова. 1833
Трагические обстоятельства, сопутствовавшие его восшествию на престол, сказались на характере самого Николая Павловича не лучшим образом; он сделался крайне жестким, даже жестоким, а целью всей его жизни, его правления стала непримиримая борьба с тем, что он называл «революцией».
Одним из первых шагов в этой борьбе стал изданный им в мае 1826 года Манифест о незыблемости крепостного права в России. Поводом для издания манифеста стали волнения крестьян в Вологодской, Псковской, Смоленской, Курской и Киевской губерниях. «…Всякие толки о свободе казенных поселян от платежа податей, а последних, то есть помещичьих крестьян и дворовых людей, от повиновения их господам, суть слухи ложные, выдуманные и разглашаемые злонамеренными людьми из одного корыстолюбия, с тем, чтоб посредством сих слухов обогатиться за счет крестьян, по их простодушию», – говорилось в этом манифесте. Таким образом, крестьянам четко указали, что на освобождение они рассчитывать не могут.
После подавления восстания декабристов в России были запрещены все тайные общества, а фактически – любые общественные организации, вплоть до самых невинных – студенческих, поэтических кружков. Их члены отправлялись на каторгу, в тюрьму, в ссылку…
Справедливости ради надо сказать, что запрещать тайные общества и всевозможные общественные организации российские императоры начали задолго до воцарения Николая Павловича. Екатерина II, Павел I, Александр I и Николай I последовательно запрещали в России масонство, однако большая часть этих указов даже не публиковалась. Лишь указ от 1 августа 1822 года был официально обнародован. В нем говорилось: «Все тайные общества под какими бы они наименованиями ни существовали, как то: масонские ложи или другими – закрыть и учреждения их впредь не дозволять».
Николай Павлович взялся за дело основательно. Он предписал министру внутренних дел истребовать по всему государству от всех находящихся в службе и отставных чиновников и не служащих дворян обязательства в том, что они ни к каким тайным обществам впредь принадлежать не будут. Мало того, если прежде кто-то принадлежал к какому-то тайному обществу, то теперь ему надлежало дать подробные разъяснения, что это было за общество и какие цели преследовало. Каждый имевший любые сведения о тайных обществах должен был донести о том. Недоносительство грозило «строжайшим наказанием, как государственным преступникам».
Под горячую руку нового императора попали и староверы. В 1826 году вышло правительственное постановление, согласно которому со всех староверческих молитвенных зданий были сняты кресты. Была запрещена постройка новых и ремонт старых церквей. В следующем году был запрещен переезд старообрядческих священников из одного уезда в другой. В случае переезда местным властям предписывалось ловить священников и «поступать с ними как с бродягами». В том же году переход в старообрядчество стал рассматриваться как уголовное преступление. И действительно имели место аресты священнослужителей, перешедших в церковь старого обряда. Порой при поиске таких священнослужителей применялись даже воинские команды, которые окружали деревни и небольшие города и проводили облавы. В конце 1830-х стали насильственно закрываться староверческие монастыри. Особенно упорных иноков отправляли в ссылку.
Николая никогда не готовили к самодержавному управлению огромной империей. Всю жизнь он мучительно сознавал недостаток своего образования. Павел Дмитриевич Киселев, с которым Николай Павлович позволял себе быть откровенным, вспоминал, что «государь Император при обсуждении того или иного вопроса часто говорил:
– Я этого не знаю, да и откуда мне знать с моим убогим образованием? В 18 лет я поступил на службу и с тех пор – прощай, ученье! Я страстно люблю военную службу и предан ей душой и телом. С тех пор как я нахожусь на нынешнем посту (вместо того чтобы сказать – с тех пор как я царствую и правлю), я очень мало читаю. У меня нет времени, но я все же нахожу его, чтобы почитать Тьера[23]. Выбранный им ныне сюжет и то, как он его преподносит, заставляют меня предпочесть его всем серьезным трудам, которые мне присылают. Я всегда с нетерпением ожидаю следующего тома. В промежутках тешу себя чтением Поля де Кока[24] и «Journal des Debats»[25], я читаю его уже 40 лет. Если я и знаю что-то, то обязан этому беседам с умными и знающими людьми. Вот самое лучшее и необходимое просвещение, какое только можно вообразить; если есть такая возможность, то оно положительно предпочтительнее, нежели чтение книг, по крайней мере, я так думаю».
