Мемуаристка Смирнова-Россет передает разговор императора с Киселевым. Николай Павлович произнес: «Пора мне заняться нашими крестьянами. Я то и дело получаю известия, что в той или другой губернии стреляют в помещиков, в Кременчуге высекли почтенного Паскевича[26], потому что, как военный, он строго требовал порядка; высекли несчастного Базилевского – я отдам его под опеку, он живет в нужде, все знают, что его секли, и все его презирают, а он и в ус не дует. Я не хочу разорять дворян. В 12 году они сослужили службу, жертвовали и кровью, и деньгами… Я хочу отпустить крестьян с землей, но так, чтобы крестьянин не смел отлучаться из деревни без спросу барина или управляющего: дать личную свободу народу, который привык к долголетнему рабству, опасно. Я начну с инвентарей[27]; крестьянин должен работать на барина три дня и три дня на себя; для выкупа земли, которую он имеет, он должен будет платить известную сумму по качеству земли, и надобно выплатить несколько лет, земля будет его. Я думаю, что надо сохранить мирскую поруку, а подати должны быть поменее».
Будучи далеко не глупым и хорошо осведомленным человеком, Николай не мог не понимать: крепостное право, на котором строилась вся экономика России, является в то же время и бомбой замедленного действия. Паровым котлом с прохудившимися стенками, готовым в любой момент взорваться.
Император не мог не понимать, что в стране необходимы преобразования, но не был готов на них решиться. Если продолжить аналогию с паровым котлом, то Николай боялся открыть клапан и спустить пар, в основном он занимался лишь укреплением стенок этого котла. Но его можно понять, ведь благополучие самого императора, его вельмож и советников базировалось на том, что на них работали тысячи крепостных людей. Как бы продолжил жить правящий класс, дав внезапно свободу всем этим бесправным работникам? Отмена крепостного права означала радикальные перемены в стране, а о таком в те годы никто и помыслить не мог. Московский губернатор Ростопчин так и вовсе считал, что сама идея освобождения крестьян происходит «от лукавого».
Даже столь умный и широко образованный человек, как Карамзин, мыслил крайне реакционно. Он считал, что «для твердости бытия государственного безопаснее поработить людей, нежели дать им не вовремя свободу». В своей знаменитой записке «О древней и новой России» он доказывал, что освобождение крестьян будет иметь самые ужасные последствия, ведь земля, по его мнению, останется собственностью дворян – иного варианта историограф представить не мог. Он писал: «Что значит освободить у нас крестьян? Дать им волю жить, где угодно, отнять у господ всю власть над ними, подчинить их одной власти правительства. Хорошо. Но сии земледельцы не будут иметь земли, которая – в чем не может быть и спора – есть собственность дворянская. Они или останутся у помещиков, с условием платить им оброк, обрабатывать господские поля, доставлять хлеб куда надобно, одним словом, для них работать, как и прежде, – или, недовольные условиями, пойдут к другому, умереннейшему в требованиях, владельцу. В первом случае, надеясь на естественную любовь человека к родине, господа не предпишут ли им самых тягостных условий? Дотоле щадили они в крестьянах свою собственность, – тогда корыстолюбивые владельцы захотят взять с них все возможное для сил физических: напишут контракт, и земледельцы не исполнят его, – тяжбы, вечные тяжбы!.. Во втором случае, буде крестьянин ныне здесь, а завтра там, казна не потерпит ли убытка в сборе подушных денег и других податей? Не потерпит ли и земледелие? Не останутся ли многие поля необработанными, многие житницы пустыми? Не вольные земледельцы, а дворяне наиболее снабжают у нас рынки хлебом. Иное зло: уже не завися от суда помещиков, решительного, безденежного, крестьяне начнут ссориться между собою и судиться в городе, – какое разорение!.. Освобожденные от надзора господ, имевших собственную земскую исправу, или полицию, гораздо деятельнейшую всех земских судов, станут пьянствовать, злодействовать, – какая богатая жатва для кабаков и мздоимных исправников, но как худо для нравов и государственной безопасности! Одним словом, теперь дворяне, рассеянные по всему государству, содействуют монарху в хранении тишины и благоустройства: отняв у них сию власть блюстительную, он, как Атлас, возьмет себе Россию на рамена[28] – удержит ли?.. Падение страшно».
Карамзин наставлял монарха: «Первая обязанность государя есть блюсти внутреннюю и внешнюю целость государства; благотворить состояниям и лицам есть уже вторая. Он желает сделать земледельцев счастливее свободою; но ежели сия свобода вредна для государства? И будут ли земледельцы счастливы, освобожденные от власти господской, но преданные в жертву их собственным порокам, откупщикам и судьям бессовестным?» – пафосно вопрошал он и предлагал, совершенно в стиле философии времен Екатерины Великой: «Не лучше ли под рукою взять меры для обуздания господ жестоких?»
