Именно в 1830-х годах появляются и два психологических типа героев, характерных для всей дальнейшей русской литературы: «маленький человек» и «лишний человек». Примеры «маленького человека» – Акакий Башмачкин и Макар Девушкин, «лишние» – Онегин и Печорин.
Процветали и другие области искусств. В это время творили и многие живописцы, составившие славу России: Алексей Гаврилович Венецианов, Орест Адамович Кипренский, Василий Андреевич Тропинин, Павел Андреевич Федотов… В 1833 году представил публике свое великое полотно «Последний день Помпеи» Карл Павлович Брюллов.
В 1836 году композитор Михаил Иванович Глинка закончил оперу «Жизнь за царя». В конце года состоялась премьера. Успех был огромным. На следующий день Глинка писал своей матери: «Вчерашний вечер совершились наконец желания мои и долгий труд мой был увенчан самым блистательнейшим успехом. Публика приняла мою оперу с необыкновенным энтузиазмом… государь-император… благодарил меня и долго беседовал со мною…»
Несколько лет спустя, в 1842 году, состоялось первое представление второй оперы Глинки «Руслана и Людмилы».
Одним из безусловно положительных деяний Николая I было возвращение из ссылки Александра Сергеевича Пушкина. Николай Павлович знал и любил стихи величайшего русского поэта. Он не мог их не знать, ведь воспитателем его детей был Василий Андреевич Жуковский – один из ближайших друзей Пушкина. Конечно, дети Николая Павловича учили пушкинские сказки и поэмы наизусть.
Но это поэзия, а жизнь состоит из грубой прозы. Поэтому, когда в Псковскую губернию, в Михайловское дошли слухи о восстании 14 декабря, поэт был испуган не на шутку. Он немедленно сжег почти все свои бумаги и черновики. Опасения Пушкина были небезосновательны: вскоре его вызвали в Псков в канцелярию губернатора, где поэт подвергся строгому допросу и дал расписку: «Я, нижеподписавшийся, обязуюсь впредь никаким тайным обществам, под каким бы они именем ни существовали, не принадлежать; свидетельствую при сем, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них».
А затем Пушкин отправил государю Николаю I Павловичу письмо, в котором умолял: «…с надеждой на великодушие Вашего императорского величества, с истинным раскаянием и с твердым намерением не противуречить моими мнениями общепринятому порядку (в чем и готов обязаться подпискою и честным словом) решился я прибегнуть к Вашему императорскому величеству со всеподданнейшею моею просьбою… осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие краи».
Ответом было высочайшее повеление явиться в Москву к государю. Пушкин подчинился. 26 сентября он прибыл в древнюю столицу. Сразу с дороги, не дав ни переодеться, ни умыться, всего покрытого дорожной грязью, его доставили во дворец в кабинет императора. Между царем и поэтом состоялся разговор, который сразу несколько мемуаристов передают с небольшими разночтениями.
Николай Павлович встретил Александра Сергеевича словами:
– Брат мой, покойный император, сослал вас на жительство в деревню, я же освобождаю вас от этого наказания, с условием ничего не писать против правительства.
– Ваше величество, – ответил Пушкин, – я давно ничего не пишу противного правительству, а после «Кинжала» и вообще ничего не писал.
– Вы были дружны со многими из тех, которые в Сибири, – продолжал царь.
– Правда, государь, я многих из них любил и уважал и продолжаю питать к ним те же чувства!
– Можно ли любить такого негодяя, как Кюхельбекер? – вознегодовал император.
– Мы, знавшие его, считали всегда за сумасшедшего, и теперь нас может удивлять одно только, что и его с другими, сознательно действовавшими и умными людьми, сослали в Сибирь! – нашелся Пушкин.
Император задал поэту и такой вопрос:
– Пушкин, принял ли бы ты участие в 14 декабря, если б был в Петербурге? – обращение на «ты» свидетельствовало о том, что государь смягчился и готов причислить поэта к кругу своих друзей.
– Непременно, государь, все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нем. Одно лишь отсутствие спасло меня, за что я благодарю бога! – не стал лукавить Пушкин.
– Довольно ты подурачился, – возразил император, – надеюсь, теперь будешь рассудителен, и мы более ссориться не будем. Ты будешь присылать ко мне все, что сочинишь; отныне я сам буду твоим цензором.
Говорили, что, выходя из кабинета вместе с Пушкиным, государь сказал, ласково указывая на него своим приближенным: «Теперь он мой!»
С тех пор Пушкин жил в Петербурге, наездами бывал в Москве, путешествовал по России, а вот за границу его не выпускали. Ольга Николаевна писала: «Папа освободил Пушкина от всякого рода цензуры. Он сам читал его рукописи. Ничто не должно было стеснять дух этого гения, в заблуждениях которого папа никогда не находил ничего иного, как только горение мятущейся души. Все архивы были для него открыты, он как раз собирался писать историю Петра Великого, когда смерть его похитила».
