Анна Федоровна называла императорский двор при Николае I «грандиозной театральной постановкой», но при этом считала, что «за всей этой помпезной обрядностью» скрывались «величайшая пустота, глубочайшая скука, полнейшее отсутствие серьезных интересов и умственной жизни».
Однако великолепная наружность русского двора производила впечатление. «Я… не припомню собрания, которое бы роскошью драгоценностей и платьев, разнообразием и пышностью мундиров либо стройностью и величавостью целого могло сравниться с празднеством, что устроил император по случаю бракосочетания своей дочери», – восторгался Астольф де Кюстин. «Во время празднества я на досуге сравнивал обе наши страны, и наблюдения мои оказались не в пользу Франции, – вынужден был признать француз. – …Петр Великий не умер! Нравственная сила его по-прежнему жива и по-прежнему деятельна: Николай – первый истинно русский государь, "правящий Россией" после основателя ее столицы».
На этом балу между русским государем и французом произошел важный разговор. Николай Павлович говорил о России: «…всеобщая покорность заставляет… думать, будто у нас царит единообразие – избавьтесь от этого заблуждения; нет другой страны, где расы, нравы, верования и умы разнились бы так сильно, как в России. Многообразие лежит в глубине, одинаковость же – на поверхности: единство наше только кажущееся» – такие слова Николай I произнес в беседе с де Кюстином. После он указал ему на 20 офицеров, из которых только двое были русскими, прочие же – представители других национальностей. Николай поведал французу, что даже киргизские ханы доставляют к русскому двору сыновей для воспитания и указал смуглого подростка, одетого в национальный костюм. И тут «просвещенный» француз продемонстрировал откровенный расизм, обозвав в своей книге киргизского принца «китайской обезьянкой». Николай с гордостью рассказывал: «Вместе с этим мальчиком здесь воспитываются и получают образование за мой счет двести тысяч детей».
Кюстин Россию не полюбил. То ли он стал заложником политических разногласий между странами, то ли в нем говорила зависть, но только он не упускал случая указать на безусловно имевшиеся в русском обществе недостатки. Особенно на контраст между жизнью разных слоев общества.
Кюстин описывал, как, прогуливаясь по набережной, он стал свидетелем драки между грузчиками. Один из ее участников, почувствовав, что дело его плохо, стал искать спасения в бегстве и вскарабкался на мачту. По всей видимости, он и был виновником происшествия, так как явившиеся на шум полицейские принялись его с той мачты стаскивать. Один из представителей власти сам влез на мачту и, схватив драчуна за ногу, стал его тянуть вниз, «не заботясь о последствиях». Закончилось дело падением бедолаги-грузчика: «Разжав руки, он камнем летит вниз, с высоты двойного человеческого роста, на штабель дров, где остается неподвижным, – пишет Кюстин. – Голова несчастного со всей силы стукнулась о дрова. Я услышал звук удара, хотя остановился шагах в пятидесяти от места происшествия. Мне казалось, что упавший убит на месте, все его лицо было залито кровью. Однако он был только сильно оглушен и, придя в себя, поднялся на ноги. Насколько можно заметить под потоками крови, его лицо мертвенно бледно». Полицейские уволокли «бунтовщика», скрутили ему руки и швырнули его в лодку ничком.
«Но и на этом не кончаются пытки. Первый полицейский, герой единоборства на мачте, прыгает на спину поверженного противника и начинает топтать его ногами, как виноград в давильне. Неслыханная экзекуция сперва вырывает нечеловеческие вопли и завывания жертвы. Когда они начали постепенно затихать, я почувствовал, что силы меня оставляют, и обратился в бегство». Но Кюстин не ограничился простым описанием происшествия, а принялся делать далеко идущие, даже отчасти философские выводы, которые автор этой книги оставляет всецело на совести мемуариста. Он писал: «Больше всего меня возмущает то, что в России самое утонченное изящество уживается рядом с самым отвратительным варварством…
Среди бела дня на глазах у сотен прохожих избить человека до смерти без суда и следствия – это кажется в порядке вещей публике и полицейским ищейкам Петербурга… Я не видел выражения ужаса или порицания ни на одном лице, а среди зрителей были люди всех классов общества. В цивилизованных странах гражданина охраняет от произвола агентов власти вся община; здесь должностных лиц произвол охраняет от справедливых протестов обиженного. Рабы вообще не протестуют»[45].
До нас дошло довольно много описаний внешности императора Николая I. Черты его лица современники называли «античными». Большинство считало его очень красивым мужчиной. «Император очень красивый человек, профиль его отличается благородством и величественностью», – писал голландский генерал Фридрих вон Гагерн, сопровождавший принца Оранского в его путешествии в Петербург. «Было время, когда императора, может быть справедливо, называли красивейшим мужчиной в своем государстве», – добавляет он.
