Коллежский советник, мемуарист Иосиф Петрович Дубецкий 16 лет жизни отдал военной службе. Он встречался с императором во время Русско-турецкой войны. Дубецкий так описывал внешность самодержца: «…Тридцати двух лет, высокого роста, сухощав, грудь имел широкую, руки несколько длинные, лицо продолговатое, чистое, лоб открытый, нос римский, рот умеренный, взгляд быстрый, голос звонкий, подходящий к тенору, но говорил несколько скороговоркой. Вообще он был очень строен и ловок. В движениях не было заметно ни надменной важности, ни ветреной торопливости, но видна была какая-то неподдельная строгость. Свежесть лица и все в нем выказывало железное здоровье и служило доказательством, что юность не была изнежена и жизнь сопровождалась трезвостью и умеренностью. В физическом отношении он был превосходнее всех мужчин из генералитета и офицеров, каких только я видел в армии, и могу сказать поистине, что в нашу просвещенную эпоху величайшая редкость видеть подобного человека в кругу аристократии».
Настоящим красавцем, великаном описывала отца и его дочь – великая княжна Ольга Николаевна. «Его большой рост, его строгий профиль вырисовывались резко на светлой синеве неба. Движения, походка, низкий голос – все в нем было созвучно: спокойно, просто, властно», – писала она.
Все мемуаристы признают, что Николай Павлович был очень высокого роста – примерно 189 сантиметров – и хорошо сложен. Его фигуру даже называли «точеной». Впрочем, мода того времени подразумевала ношение корсета не только женщинами, но и мужчинами, особенно военными, чтобы подчеркнуть выправку.
Недаром в комедии Грибоедова Чацкий называет Скалозуба «удавленником», намекая на его затянутую талию. Есть сведения, что с возрастом начавший полнеть император тоже не пренебрегал этим предметом гардероба. Астольф де Кюстин писал о перешагнувшем сорокалетний рубеж Николае Павловиче: «Император на полголовы выше среднего роста; он хорошо сложен, но немного скован; с ранней юности он взял привычку, вообще распространенную среди русских, туго утягивать живот ремнем; обыкновение это позволяет ему выступать грудью вперед, однако не прибавляет ни красоты, ни здоровья; живот все равно выпирает и нависает над поясом.
Этот изъян, виной которому сам император, стесняет свободу его движений, портит осанку и придает всем его манерам некую принужденность. Говорят, что, когда император распускает пояс, внутренности его мгновенно возвращаются в обычное положение, и это причиняет ему сильнейшую боль. Живот можно замаскировать, но нельзя уничтожить».
Маркиз де Кюстин оставил нам весьма яркое описание внешности императора: «У императора греческий профиль, высокий лоб, слегка приплюснутый сзади череп, прямой нос безупречной формы, очень красивый рот, овальное, слегка удлиненное лицо, имеющее воинственное выражение, которое выдает в нем скорее немца, чем славянина.
Император очень заботится о том, чтобы походка и манеры его всегда оставались величавы.
Он ни на мгновение не забывает об устремленных на него взглядах; он ждет их; более того, ему, кажется, приятно быть предметом всеобщего внимания. Ему слишком часто повторяли и слишком много раз намекали, что он прекрасен и должен как можно чаще являть себя друзьям и врагам России. Большую часть жизни он проводит на свежем воздухе, принимая парады или совершая короткие путешествия; поэтому летом на его загорелом лице заметна белая полоса в том месте, куда падает тень от армейской фуражки; след этот производит впечатление странное, но не тягостное, ибо нетрудно догадаться о его происхождении.
Внимательно вглядываясь в прекрасное лицо этого человека, распоряжающегося по своему усмотрению жизнями стольких людей, я с невольной жалостью замечаю, что, когда глаза его улыбаются, губы остаются неподвижны, если же улыбка трогает его губы, серьезными остаются глаза…»
И тут же Кюстин добавляет: «На лице его прежде всего замечаешь выражение суровой озабоченности – выражение, надо признаться, мало приятное, даже несмотря на правильность его черт. Физиономисты справедливо утверждают, что душевное ожесточение пагубно сказывается на красоте лица. Впрочем, судя по всему, это отсутствие добродушия в чертах императора Николая – изъян не врожденный, но благоприобретенный. Обычно мы с невольным доверием взираем на благородное лицо; какие же долгие и жестокие муки должен претерпеть красивый человек, чтобы его лицо начало внушать нам страх?»
