Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:
«…Больше всего я имел оснований возмущаться, когда Хрущев, а за ним и некоторые военачальники при всяком удобном и неудобном случае на флотах бросали в мой адрес лживые и вымышленные обвинения в недооценке атомных подводных лодок и ракетного вооружения флота. Глупость! Стоит посмотреть представленную мною программу судостроения, и увидите, что атомных подводных лодок там намечалось больше, чем введено их в строй. Строительство этих лодок началось при мне. Я вместе с Малышевым, Звенягиным и другими товарищами рассматривал первые их проекты. Никто ничего нового не изобрел в этой области. Значение ракет было понято еще в мою бытность. Хрущев высказывал не только неверные мысли, но и нес несусветные нелепости относительно моих „неправильных взглядов“ на строительство флота. Ни разу не побеседовав со мной, он утверждал, что я придерживаюсь вредных взглядов на будущее флота»[93].
По утверждению Кузнецова, не находя серьезных аргументов, Хрущев просто обвинял его в том, что он имеет собственное независимое суждение. Уже находясь на пенсии, Хрущев в своих мемуарах оговорился, что, в сущности, Кузнецов ему нравился своим опытом, знаниями и честностью, но очень уж был упрям и строптив. Фактически Хрущев подтвердил, что в основе постоянно тлеющего конфликта лежали личные трения.
В феврале 1955 года Хрущев, укрепляя свои позиции в Политбюро, добился назначения Жукова министром обороны СССР. При этом Кузнецов, верный себе, и здесь отметился особым мнением. За несколько дней до утверждения Кузнецов с маршалом Василевским присутствовали на расширенном Пленуме ЦК. После заседания Булганин, занимавший должность министра обороны, по очереди пригласил их к себе. Он проинформировал о предстоящем освобождении Маленкова с поста предсовмина и своем назначении вместо него. Министром обороны уже был назначен Г. К. Жуков. Булганин спросил Кузнецова:
— Одобряете ли вы его кандидатуру?
Кузнецов ответил:
— Товарищ министр, мы, моряки, не претендуем на такой общевойсковой пост, и кого из Маршалов Советского Союза сочтут нужным назначить министром, я не берусь даже высказывать свое мнение. Однако если будет назначен Жуков, то мне, казалось бы, правильным указать ему на необходимость впредь более объективно относиться к флоту.
Впоследствии Кузнецов так объяснял свое неосторожное заявление Булганину: «За последнее время я слышал ряд весьма нелестных отзывов со стороны Жукова в адрес флота, к тому же ни на чем не основанных и подчас просто неправильных с точки зрения государственных интересов обороны. Мне казалось, что если сочтут нужным, то ему сделают такое замечание без ссылки на мою фамилию. Этого требовали интересы дела. Ведь разговор был конфиденциальным, как заявил Булганин. Я ему откровенно и высказал свое мнение»[94].
Увы, все сказанное Кузнецовым было немедленно передано Жукову, причем в такой интерпретации, будто Кузнецов категорически возражает против его назначения.
Принципиальность Кузнецова, конечно, делает ему честь, однако странно, что даже к этому времени он не понял, что подобными средствами целей не достигнешь. Булганин никогда не был другом Кузнецова, и всегда против него интриговал. Зачем же было доверяться столь опасному собеседнику? Неужели, высказывая претензии в адрес Жукова, он тешил себя надеждой, что Булганин не поставит того в известность о них? И что они дойдут до Хрущева, стоявшего за его спиной? Очевидно, что к моменту разговора Булганин просто собирал информацию о недовольных — ведь назначение уже состоялось. Иначе зачем вообще было проводить столь странный опрос высшего генералитета? Провоцируя Кузнецова на откровенность, Булганин играл свою игру, и тот легко попал в расставленные силки. Нельзя исключать и того, что высказывание адмирала было куда резче, чем изложено им в мемуарах.
