Забота о руководящих кадрах — это не только образование. Квалификация и опыт приходят на практике. Первые учебные сборы с командующими флотами и флотилиями Кузнецов провел в декабре 1940 года, впоследствии они стали регулярными. Боевая подготовка оставалась на критически низком уровне. Это и понятно, ведь предыдущим наркомам было не до нее: Смирнов занимался агитацией и арестами, а Фриновский — уже только арестами. Впрочем, Кузнецов в кресло наркома не с неба свалился и по Тихоокеанскому флоту был хорошо знаком с положением дел.
Как ни удивительно, боевая подготовка ВМФ в 1939 году велась так же, как и на парусном флоте в XVIII веке, — сезонно. Летом корабли выходили в море и отрабатывали поставленные задачи, а с наступлением осени возвращались на базы до следующей весны. Для Балтийского флота, который традиционно плавал только 5 месяцев в году, это было хоть как-то оправдано: Финский залив зимой замерзал. Но так же по традиции действовали и на Тихом океане, и на Черном море… К чести Кузнецова, став наркомом, эту «традицию» он стал безжалостно ломать.
Из воспоминаний адмирала Ю. А. Пантелеева:
«Помню, нарком ВМФ спрашивал в телеграмме: почему все решили, что войны осенью и зимой не будет? Это совершенно нелогично. И далее нарком ВМФ установил процент кораблей, которые могут быть в ремонте, остальные должны плавать, стрелять из орудий и торпедных аппаратов. Это было для флотов большой новостью, и прогрессивная часть офицерского состава, истые моряки, восприняли ее, я бы сказал, тоже с энтузиазмом… Мы вышли с тремя эсминцами на артиллерийскую стрельбу при очень сильном морозе, но артиллеристы справились с поставленной задачей. Корабль весь обледенел и выглядел как-то фантастически. Придя на базу, мы сфотографировали обледенелые корабли и послали фото Н. Г. Кузнецову. По телефону Николай Герасимович мне объявил: „Послушайте, Пантелеев, чем вы хвастаете? Тем, что ваши корабли могут воевать в мороз? Вряд ли наши враги спросят нас, когда им наступать…“ Несмотря на холодность тона, я учуял, что нарком доволен, а это мне было важно»[32].
Еще одно упущение состояло в том, что ВМФ готовился действовать по одному-единственному сценарию, предполагавшему генеральное сражение на минно-артиллерийской позиции: неприятельский флот подходит к нашим военно-морским базам и попадает на заранее выставленные минные поля, пристрелянные береговой артиллерией. Он несет серьезные потери, после чего его атакуют торпедные катера и эсминцы. Оставшиеся удирающие корабли противника добивает авиация. При малочисленности флота этот вариант был действительно единственно возможным и готовиться к такому развитию событий было необходимо. Весь ужас состоял в том, что никаких других и не предполагалось.
Никому почему-то не приходило в голову, что потенциальный противник был давным-давно прекрасно осведомлен о тактических разработках советского ВМФ. Поэтому идти к нашим базам и подставляться под комбинированный минно-торпедно-артиллерийско-бомбовый удар он вряд ли будет — как, собственно, и получилось в начале Великой Отечественной. Было много и других упрощений: артиллерийские стрельбы в море отрабатывались только на параллельных курсах и на малых дистанциях. Подводные лодки практически не выпускали торпеды, а имитировали выстрелы «пузырем». В период массовых репрессий никто не рисковал выступить с критикой сложившихся порядков, опасаясь обвинений во вредительстве. Гораздо проще было доложить об успешной стрельбе «пузырем», чем потерять дорогостоящую торпеду.
Не лучшим образом на боевой подготовке сказалось и «стахановское движение». Экипажи кораблей, в первую очередь подводных лодок, изматывались в море никому не нужными перекрытиями сроков автономности.
