– Это вода, – говорил он спокойно. С него самого лило, как будто он стоял под душем. Он смотрел «Я» в глаза и снова повторял. – Просто дождь. Это не страшно, – Затем он повернулся ко мне и недовольно пробубнил. – Ну, спасибо, Лера.
Я бессильно взревела пуще прежнего. Что я могла с этим поделать? Что могла сделать с собой? Я же не специально. «Я», вроде как, начало успокаиваться, по крайней мере, когда Влад разжал руки, оно уже не бегало в припадке истерики и не пыталось убежать от стихии. Просто стояло и наблюдало за потоками воды, льющимися с него на песок. Оно растопырило ладони и смотрело, как капли разбиваются о них, с крошечными всплесками. Влад снова повернулся ко мне:
– Давай-ка завязывай с этим, – грубо и резко сказал он, отчего мне стало еще обиднее, и дождь заметно усилился.
– Я не знаю как, – скулила я, утирая, не то слезы, не то воду с лица.
– Успокойся и возьми себя в руки. Ты же не маленькая, – все так же грубо отчеканил он.
Но я, не то, что успокоится, даже дышать толком не могла от всхлипываний. Мне стало невыносимо обидно – все утро я старалась, лезла из кожи вон, чтобы восхитить и обрадовать одного единственного человека, и все, что получила это горсть насмешек и пару язвительных замечаний в придачу. Я не выбилась из сил, не сошло с меня семь потов, но все же я старалась! Я всей душой хотела угодить. Хотела обрадовать. Хотела, чёрт возьми, просто похвастаться. Но куда уж там! Очевидно, чтобы поразить Владислава Игоревича, нужно что-то большее – печенку из себя вынуть или возвести здесь бар-караоке, с яркими вывесками и доступными женщинами. Цветы им, видите ли, мало! А что нужно? Может сразу дерево? Я психанула и, кто знает почему, подумала о дубе – огромном, раскидистом, с ветками, длинной в десяток метров, и кроной размером с маленький дом, и чтобы вечнозеленый. Вдруг Влад схватил меня за руку:
– Побежали, – сказал он и потянул меня за собой.
Я оглянулась и увидела тот самый дуб. Таким, каким я представила его. Один в один. Он стоял примерно в километре от нас, и листва его шумела под напором дождя. Я глазам своим не верила. Мы рванули, что было сил, очень быстро добежали до него и забрались под густую раскидистую крону, где ни одна капля не могла найти лазейку. Тут было сухо, сумрачно и дождь барабанил, словно по крыше. Свет от песка забирался под густую крону, собираясь под деревом в теплый кокон. Было даже немного уютно, если бы не было так обидно.
– Ну и на этом спасибо, – сказал Влад, отряхивая с себя воду. Я отвернулась, отошла от них, забираясь как можно глубже к стволу, села на песок, уперлась спиной о теплую кору дерева и предалась горестным рыданиям, жалея любимую себя, на что ливень весьма предсказуемо, усилился втрое, сплошной водной стеной окружив нас троих. Влад и «Я» молча сели поодаль от меня и никому из них не пришла в голову мысль, что меня просто необходимо пожалеть. На самом деле Влад подумал об этом, но сделать этого не захотел, а «Я» просто не знало, каково это – пожалеть, и слава Богу. Одна мысль о том, что оно прикасается ко мне своими мокрыми, серо-синими руками, похожими на две дохлые, склизкие селедки, приводила меня в дрожь от отвращения. Под дубом повисло тягостное молчание, изредка прерываемое моими всхлипываниями.
А где-то настолько далеко от огромного дуба, что почти на другом краю мира, расставив огромные, непропорционально длинные руки, стояло трехметровое чудовище. Оно подняло лицо к небу и улыбалось той самой улыбкой, от которой становилось не просто жутко – кровь стыла в венах. Оно было счастливо, и где-то в глубине широкой груди рождался звук, похожий на урчание, переходящее в гулкое рычание. Дождь хлестал по его телу. Длинные белые волосы прилипли к лицу, шее и спине, по ним струилась вода, сбегая по шершавой, темно-серой коже, а ярко красные узоры горели словно пламя. Длинный тонкий хвост медленно и плавно ходил из стороны в сторону. Ему было хорошо. Никогда еще ЗДЕСЬ не было дождя. Никогда. Чудовище засмеялось, низким клокочущим рыком. Теперь, когда она тут, все будет по-другому. Она сделает его счастливым. В общем-то, он уже испытывал что-то, отдаленно похожее на счастье, только его чувства были не такими, как у людей, а потому само понятие счастья, при сходном содержании, обретало совсем иную форму. Человек не смог бы распознать в том, что творилось внутри чудовище, счастье, а сила, с которую оно рождало внутри его тела, разорвало бы на части даже самого крепкого из людей. И, тем не менее, это, со всей ответственностью, можно было бы назвать счастьем, в котором купалось жуткое создание. И все, что оно испытывало сейчас, можно было облечь в одно единственное слово, которое вмещало в себя целую вселенную, и оно тихо произносило, смакуя его сладость:
– Лера…
***
