Есть! Где-то в районе пролива Босфор я увидела лже-Эрика далеко внизу, в сорока километрах подо мной. Не задумываясь, я спикировала, выдвинула турель, нажала на гашетку и выстрелила… мимо. Вертолет по-прежнему оставался целым и невредимым. А ведь я делала все точь-в-точь, как учил Добрыня. Попробуем снова. Отстаю, нагоняю, снова захожу, перекрываю корпус противника, как и положено, на три четверти… черт! Одной теории маловато. Истребитель из меня никакой.
Теперь уже и сам Бальтазар оценил мои тщетные потуги – не то запаниковал, не то смеется надо мною. Он был совершенно непредсказуем, а я, похоже, уже растратила впустую все снаряды. Что ж, остается стать такой же непредсказуемой.
Вот лже-Эрик зачем-то устремился к воде…
А я и вовсе не собираюсь гадать, зачем! Потому как в моих планах тоже снижение, да еще какое: коронный акробатический номер, прям как у Принца Грозы – публика, аплодируйте стоя! Я снова изменила угол стреловидности крыла до критичного и, сдвинув от напряжения брови, тщательно нацелилась в самый центр винта, расположенного как раз над головой законного супруга. А после, неистово хохоча, прибавила скорость, отклонила от себя руль и протаранила его кабину. Бальтазар завертелся вокруг своей оси и начал стремительно оседать на острые камни торчащей из моря скалы, а мой орнитоптер взрывом топливного бака подбросило ввысь и сильно накренило вправо, что свидетельствовало о серьезной деформации плоскостей. Однако мне было глубоко наплевать на повреждения: я совершенно не планировала уцелеть в этом бою. Убедившись, что кабину разорванного на части вертолета, охватило пламя, я подняла полуразбитый фонарь, отбросила в сторону гермошлем и приготовилась к прыжку в бесконечность…
Выключила сдохший двигатель, встала во весь рост. С каждым мгновеньем земля все ближе, ближе…
Вдруг что-то острое больно вцепилось мне в спину и резко рвануло вверх. Едва успев почувствовать на губах едкий дым горящего на камнях вертолета, я вновь взмыла и увидела с высоты, как «Мантикора», мой недавний боевой товарищ, распласталась далеко внизу, вся изломанная, искореженная, местами почерневшая. От этого зрелища будто раскаленная стрела вонзилась в мое сердце – еще час назад расщедрившийся от хмеля Добрыня обещал подарить мне ее…
Итак, я лишилась за этот год: а) самого бесценного для меня человека; б) возможности поближе узнать его отца и в) трех дорогих, почти живых, существ – летательных аппаратов! А сама при этом уцелела. Ну и ради чего теперь стоит жить?
Поворачивая голову, я уже знала, каких спасителей увижу. Это были мои старые приятели-стрижи, Стрибожьи внуки – в шлемофонах, летных очках и кожаных жилетках-косухах. У «звеньевого», что держал меня цепкими когтями, были пронзительные голубые глаза Этьена, и от его взора мне сразу стала легче, словно я погрузила израненную душу в прохладную успокаивающую воду…
Вот он бережно опустил меня на берег возле моего дизайнерского кафе, некогда бывшего фюзеляжем Boeing 787, и произнес гортанным голосом:
– Дальше иди сама. Да не смей умирать – ты должна вырастить нашего детеныша!
Я обернулась. На
Я случайно перевела взгляд на вывеску кафе и неожиданно вздрогнула: «Смерть в полете». Неужели мой любимый заранее знал, какая судьба ему уготована, и скрывал от меня правду? Теперь я этого не узнаю: он ушел навсегда, а я, благодаря преданным птицам, избежала смерти в полете. Только к чему мне это все?
Я вновь посмотрела на стрижа с мольбой, но тот, не вымолвив ни слова более, отвернулся и полетел прочь.
Мертвенный лунный свет заливал пустынный пляж, видевшийся мне сейчас холодным, отчужденным и исполненным одиночества. Я медленно побрела вперед. Дошла до злополучного обрыва: тела Этьена под ним больше не было. Очевидно, уже унесли. Наверху также никто не стоял. Когда я доковыляла до места, где некогда располагался Волчий Зуб, на меня вдруг нахлынули воспоминания об авантюрах, казавшихся теперь такими никчемными и ничтожными: как же дико и глупо мы ликовали над тем, что запросто облапошили городскую администрацию. Ну и для чего мне теперь все эти деньги, что мне с ними делать?!
Не в силах оставаться здесь дольше, я одолела скользкие ступеньки холма, пересекла поляну и вошла в дом. При моем появлении шум разговоров резко смолк, и сидящие уставились на меня, словно на приведение. Я нарочито медленно сняла верхнюю одежду и повесила на крюк в прихожей, чувствуя, как каждое мое движение сопровождается пристальным вниманием. Затем невозмутимо заняла свободное место за столом, взяла чистую чашку и подставила под самовар. Надо ли говорить, что ни пить, ни есть мне совершенно не хотелось!
Молчание нарушила мама.
– Как ты, дочка? – очень тихо произнесла она.
– Где тело? – ответила я вопросом на вопрос. Мой голос показался мне равнодушно деловым и совершенно чуждым.
– Сейчас Буривой тебе все объяснит. Лучше скажи: сама-то ты как? – еще более участливо повторила мать.
