— Нет, я тебя не ненавидела, хотя и сердилась на тебя, ох как сердилась, — отвечает она. — Ведь нельзя же ненавидеть и любить в то же время, — добавляет она и умолкает. О любви я не должна была говорить, спохватывается она, такие слова не были у нас в ходу. Даже в первые годы замужества я не говорила ему, что люблю, разве что в медовый месяц. Но любила ли я его на самом деле? Бог его знает, что это значит — любить кого-то. Детей ты, конечно, любишь, а мужа? Я боялась за него, не так, как за детей, но почти так же, беспокоилась, когда долго не возвращался домой. Это и значит «любить кого-то»? Или то, что мне казалось, будто ни с кем другим я бы не смогла жить? И с Ханзой тоже.
Ханза. Снова ей вспомнился Ханза. Неужели она и взаправду не смогла бы жить даже с Ханзой? Раньше смогла бы, пока не знала Мартина, пока не стала Кнезова. Когда ее ладонь была в его руке, ее сердце билось так сладко, что она пошла бы за ним на край света, если б не боялась отца. Но так было только в те дни, когда он после репетиций провожал ее домой. Тогда она не могла дождаться вечера, и весь день губы ее горели от его поцелуев, и она приходила в смущение при воспоминании о нем. Спектакль прошел, и они виделись уже не так часто, огонь стал угасать. Ее все еще охватывало беспокойство, если она слышала его имя, если они встречались, говорили между собой, но, скорей всего, она не открылась бы ему, приди он к ней и позови, страх перед отцом оказался бы сильнее любви. Но она могла бы жить с ним, если бы отец дал согласие на их свадьбу. А когда Мартин посватался к ней — ее спросили, только когда уже все договорились, она позабыла про Ханзу и без всякой боли отправилась на Кнезово. Взгляд у Мартина был твердый, не мягкий, как у Ханзы, и сам он был скорей частью Кнезовой земли, чем человеком, ее мужем, но она очень скоро приросла к нему и сама стала частью Кнезовой земли, а не человеком, не молодой мечтательной девушкой, женщиной, которая могла думать о чем-нибудь другом, кроме работы и детей. Нет, став Кнезовой, она не смогла бы жить с кем-нибудь другим, даже с Ханзой. Было ли это любовью или она просто привыкла, вросла в жизнь Кнезовых и теперь не смогла бы жить в другом месте?
Мартин внимательно смотрит на нее, ей кажется, на его губах появилась легкая усмешка, может, потому, что она сказала, что любила его. Это рассердило ее. Надо бы пропесочить его, сразу позабудет все глупые речи.
— Одно только упрямство да обиды не давали тебе покоя, — говорит она сварливо. — Иван не сделал по-твоему, ты готов был лопнуть от злости. За те годы, что прожила с тобой, я хорошо тебя узнала. Земля для тебя была все, а мы нужны были тебе только для хозяйства. А куда хуже в тебе — упрямство. Если ты что вбивал себе в голову, должно быть по-твоему, пусть бы тебе сам черт поперек дороги встал. Поэтому ты и не хотел переписать на Ивана, из-за своего проклятого упрямства. Теперь-то ты видишь, до чего это нас довело.
Она ожидала, что он вспылит, но уже не боялась его. Раньше боялась, а теперь не боится. Она ждет, может, его злость и бешенство оживят ее.
Но Мартин не сердится. Взгляд у него задумчивый, время от времени останавливается на ее лице, потом снова блуждает по комнате.
— Нет, не из-за упрямства не хотел я на него переписать, — спокойно отвечает он. — Я же тебе говорил, что мне мешало.
— Я знаю, ты сказал, толку от этого не будет, потому что он предназначен богу, — перебивает она его. — Но ведь это была отговорка. Разве это было для тебя важно? В церковь ты, правда, ходил, по воскресеньям и по большим праздникам, но скорее по привычке, чем по желанию. А может, потому, что боялся, как бы не побил град или не свалилась на Кнезово другая беда. Ты и бога готов был впрячь в свое хозяйство.
— Как всякий крестьянин, — отвечает он. — Священники и те его запрягают. Разве они не молятся о дожде, когда засуха, о солнце, когда долго льют дожди? Для чего устраивают крестный ход, для чего страстная неделя? Чтобы бог благословил землю, чтобы она лучше рожала.
Умолкает. Она тоже не знает, что сказать. Когда Мартин начинал такие разговоры, у нее всегда не хватало слов. В рассуждениях она не могла с ним сравняться.
