Почему он никогда не привозит с собой жену? — мысли ее приобретают другой оборот. Может, они не ладят? Или она не хочет с ним ехать? Для нашего дома она слишком большая барыня. Как будто ее вынули из шкатулки, такая она, платье на ней — будто она и не живой человек вовсе, — чистое, отглаженное, а ведь на живом человеке всегда что-нибудь запачкается или изомнется, у нее же… И сама как из фарфора, из того тонкого фарфора, который боязно даже взять в руки. Маленькая, бледная, одни глаза живые. И красивые. Темно-голубые, как вымытое дождем небо. Наверно, глаза и привлекли Ивана, ничем другим она его взять не могла. Когда вскоре после свадьбы он привез ее домой, в первый и последний раз, у меня сжалось сердце. Да ведь это же ребенок, а не женщина, подумала я. До тех пор я еще надеялась, что Иван вернется домой, к хозяйству, а теперь моя надежда погасла, как уголек, политый водой. Разве можно этого фарфорового ребенка привезти в Кнезово? Кнезово бы его разбило. Может, у них потому и нет детей, что она такая, фарфоровая. Дети не могут иметь детей. А что это за брак без детей, разве он может быть счастливым?
Женился бы Иван на Милке, у них были бы дети, целая куча детей, как у меня. Ее мысли снова сворачивают в сторону. Мне говорили, что у Милки два мальчика и девочка, у нее ведь была двойня. А в городе детей не хотят, правду сказать, их теперь и на селе не хотят, двое, редко у кого трое. Бог весть, может, и Иван не очень-то хочет. Но будь у него хотя бы двое или трое, у нас все пошло бы иначе. Как бы меня радовал их галдеж.
От этой мысли ее дума словно переносится в другой мир, в прекрасный мир, полный детской неугомонности. Когда-то такой мир был реальностью. По дому гонялись друг за другом Пепче, Тончек, Тинче, Иван, Ленка и Резика. Сколько они дрались, сколько ей приходилось брать палку в руки — только мало они боялись этой палки, знали, она не может ударить больно; а Мартину достаточно было нахмурить лоб, чтобы в доме воцарилось спокойствие, ей этого не удавалось добиться даже с помощью палки, а сколько приходилось утешать их, плачущих. Дела всегда невпроворот, как только голова на плечах держалась, а тут еще дети сердили ее или отнимали время. Но какой пустой оказалась бы ее жизнь, если бы не было детей, не было бы их криков, плача, ссор, болезней и всего, что с ними связано. Если бы у нее вдруг отняли все это — отняли бы жизнь. Да, тот мир был настоящим, а этот, в котором она живет, — воображаемый.
Были бы у Ивана дети… Они выгнали бы из дома одиночество. Разве было бы ей дело до того, что она больна, что смерть тянет к ней руки, если бы в доме были дети? Она дремлет, глаза жжет, ей хочется заснуть, но мешают детские крики, они доносятся то со двора, то с порога, то из сеней, то из кухни. Но она не сердится. Разве может она сердится на детей? На своих сердилась, а на Ивановых не может, пусть себе кричат, пусть гоняются по дому, на то они и дети. Только бы к ней заглянули, хотя бы ненадолго. И они прибегают — то Иванчек, то Тончек, то Тинка, а то и все трое разом. «Бабушка, а вы не встанете?» — «А зачем мне вставать, Иванчек?» — «Нам без вас скучно. И Тончеку надо штаны зашить, мама побьет, если увидит, что он их порвал…» — «Бабушка, я принесла вам колокольчиков, от них все уже белым-бело…» — подлизывается к ней Тинка, знает ведь, что не зря, бабушка заглянет под подушку, достанет какую-нибудь монетку. «Бабушка, а вы расскажете нам сказку?» — «А какую вы хотите, о злой змее или о стеклянном замке?» — «О злой змее, о злой змее». — «Хорошо, но о стеклянном замке лучше». — «Тогда расскажите о стеклянном замке». — «Зато о злой змее длиннее».
Как хорошо могло быть у нас, будь Мартин другим, вздыхает она, снова вернувшись к действительности. Переписал бы он на Ивана, пока было время. Ох уж это его упрямство! Всегда он думал только о земле, а тут даже о земле позабыл. Если бы его и впрямь интересовала земля, он бы переписал, ведь знал же, что самому не справиться, что земля пропадет, если не будет в доме молодых здоровых рук.
— Это ты мне столько раз говорила, что у меня даже уши болят, — слышит она и видит Мартина. — Еще когда я был жив, ты меня упрекала. Как шарманка, все одно и то же.
— А ты опять подслушивал мои мысли? Я же тебе ничего не говорила, только думала.
— Со злостью и враждой в сердце, — возражает он. — Не сделал я по-твоему, вот ты и ненавидела меня все эти годы после его смерти.
