— Нет, до этого бы дело не дошло, — отвечает ей он. — Я действительно думал о том, чтобы… перевести на Ивана. Сколько раз я готов был ему написать. Но мне мешал страх. Я боялся не только того, что парень не умеет хозяйствовать, я боялся, как бы он не стал продавать землю, тогда соседи или кто-нибудь другой еще купили бы, а сейчас не взяли бы, даже если бы ты предложил им даром. Не справится и начнет продавать, беспокоился я. Кусок за куском будет уплывать на сторону, как захочет он избавиться от налогов. Сама знаешь, какими налогами нас облагали, таких никто, кроме нас, и не платил, хотя в округе было еще несколько таких хозяев, как я, а то и покрепче. Вот и ваши, Молановы, были посильнее, чем мы, Кнезовы. А сколько платили они и сколько я? Как будто у меня два или три надела. Прижмем этого кулака, у него сын был в белых, болтали они, когда принимали решение о налогах, я знаю, мне рассказывали. Пепче у них был словно знамя — все норовили помахать. А что Тоне погиб в партизанах, и Иван был в партизанах, и Тинче нажил себе болезнь в концлагере, что наш дом был открыт для партизан, этого никто не хотел и знать; те, кто меня так прижимал, сами-то до последнего служили немцам, а при новой власти решили прикрыться моими мозолями, моим по́том. Оттого-то и командовали не хуже самого императора. Когда я обдумывал, что и как сделать, я спрашивал себя: будет ли лучше, если землю возьмет Иван. Ничуть не лучше, мучило меня. Если они сейчас не хотят знать, что он был в партизанах, то и потом не захотят. Кулак. Прижмем этого проклятого кулака. И его будут прижимать, может, еще посильнее, чем меня. Уже за то, что мы отдали его учиться, на него смотрели косо. «Кнезов-священник». Думаешь, я не слышал их насмешек. Зависть так и лезла из них. Если в людях поселится зависть, от нее не избавиться, пусть уже и нечему завидовать. «Как парень одолеет это?» — вертелось у меня в голове. Земля не закалила его, как меня, чтобы он мог сражаться за нее с самим дьяволом. Парню не выдержать, мучило меня. Чтобы избавиться от налогов и этого клейма «кулак», начнет он продавать участок за участком, а то целиком, бесплатно отдаст землю в эту их задругу[1]. А мне прикажете на все это любоваться?! Это было бы так, будто от живого тела оторвать руки и ноги. Меня сразу бы хватил удар!
— Иван бы справился с ними лучше, чем справлялся ты, — возражает она. — Пришлось бы жаловаться, он бы знал, в какую дверь стучаться.
— Пусть бы стучался в какую угодно, черта с два бы это ему помогло. Ведь им дела не было, сколько можно выжать из нашего хозяйства, им-то были нужны Разоры и Плешивца, так оно и оказалось. Аграрная реформа не дала им права отнять их у меня, повесить на мою шею обвинение в предательстве они тоже не могли, в задругу, которую позднее сами же распустили, я вступать не хотел, вот они и прижимали меня налогами да поставками, норовили стереть в порошок. Их всегда интересовали только Разоры и Плешивца, на остальное им было наплевать, даже на Длинные нивы, хотя земля там ничуть не хуже, чем в Разорах, только уж больно на отшибе. А Разоры манили их, как манят пчел цветущие яблони. Равнинные земли. Их прикупил отец. Каждого горца притягивает равнина, вот и моего отца она приманила, хотя приходилось часа полтора тащиться до поля, а если кони уставшие, и того больше. Но работать там было легче, чем здесь, наверху, и пот твой окупался скорее. По своей воле я бы этих нив не отдал, хотя земли там едва ли с пол-йоха[2] наберется. Ох, как меня мытарили из-за этих Разоров! Не удалось загнать в задругу, приставали, чтобы поменял нивы. Помнишь, предлагали мне больше половины йоха в Мокрицах. Земля там ненамного хуже, чем в Разорах, засухи в Мокрицах не бывает, зато в дождливые годы нижний край поля часто затопляет. Что мне в этой земле? Как я мог променять свою землю на чужую? Когда мне предлагали обменять землю, мне казалось, будто я должен менять своего ребенка на чужого. Разве такое возможно? Какие родители смогли бы это сделать? Я сопротивлялся, сколько мог. Сама знаешь, какой от этого был прок. От задруги я отбивался, пока ее сам черт не забрал, а от государственного хозяйства не удалось. Но Мокриц я не хотел. Менять не буду, сказал я, и заставить вы меня не можете. Берите Разоры, если вам без них нельзя хозяйствовать. А Мокрицы оставьте себе, мне они не нужны, сказал я.
— Ой, каким ты был в те дни, — перебивает она. — Совсем как тогда, когда узнал, что немцы выселяют людей. Я боялась за тебя, да и жалко мне тебя было.
— Не так-то уж они мне и дались, эти поля, — отвечает ей он. — Тогда мы остались одни и едва управлялись с хозяйством. Бессонными ночами, ворочаясь в постели, я много раз думал: я бы с охотой отдал им эти поля, кабы мог поверить, что будут они их обрабатывать, как положено, как обрабатывал их я, пока были силы, да только знаю я, при них земля будет мучиться еще больше, чем при мне. Мне было жалко Разоров, поэтому и не хотел отдавать.
— Землю тебе было жалко, а самого себя — нет, — вздыхает она.
