— Это было нехорошо, знаю, нехорошо, — сокрушенно говорит он. — Простился с тобой кулаками. Но я не сознавал, что делаю, не сознавал и того, что ударил тебя. Потом, когда я спешил к Плешивце, я уже не думал об этом. Но какая-то тяжесть лежала у меня на сердце, не только из-за Плешивцы, нет, другая. Тогда я не мог понять, что меня мучает, а теперь знаю: мне было нехорошо, потому что я тебя ударил.
Он как будто оправдывается, как будто просит у нее прощения. Она не скажет ему, какую муку причинил ей тот удар. Она еще тогда так решила. Не в тот момент, когда он умчался от нее. Тогда в ней не было ничего, кроме обиды и унижения. Пусть бесится, пусть его хватит удар, пусть его убьют, пусть арестуют за его безрассудство, какое ей дело, убеждала она себя, когда, подавленная, возвращалась домой, и потом, когда занималась домашними делами, если можно назвать делами ее бестолковое это копошение. Но чем дальше уходило время, тем сильнее становилось ее беспокойство. В конце концов оно так скрутило ее, что она даже копошиться не могла, даже не могла плакать. Едва удерживала себя, чтобы опять не кинуться за ним. Но как ей было его догнать, если он был далеко, может на самой Плешивце. Уже слишком поздно, чтобы что-нибудь предотвратить. Если что и случится, то случится наверху, сказала она себе. Так и оказалось.
Какой она была в те часы, пока ждала его, передать словами невозможно. Но она видит все, как было. Она сидит за столом: ноги отказались ее слушаться, и она должна была сесть, потерянная, встревоженная, ей хочется плакать, но даже слезы перестали повиноваться. И его она видит таким, каким видела, когда мысленно поднималась вместе с ним на Плешивцу. Ведь он до верху не доберется, свалится, беспокоилась она. И видит людей, которые удивленно оглядываются на него. «Мы думали, он сошел с ума», — рассказали ей потом. И слышит голоса: «У него Плешивцу отнимают, поэтому он такой», «Еще кого-нибудь убьет». Но никто не поспешил за ним остановить его, уговорить не ходить дальше, вернуться домой, чтобы не случилось чего дурного. Некоторые не смогли скрыть злорадство: «Он так похвалялся этой своей Плешивцей, вот теперь и получил», «Не хотел подписать, а у него отобрали, как и у других». Она видит Берце, их соседа, он тоже не хотел подписывать. Наверное, и ему кто-нибудь сказал, что уничтожают его виноградник. Еще вчера он клялся и божился, что скорее убьет себя, чем отдаст Плешивцу, но раньше сдохнет кто-нибудь другой, а сейчас и он как в воду опущенный. «А ты не пойдешь за Кнезом, видел, как он дует на Плешивцу?» — спрашивают его. «А чего ходить, разве это поможет?» — сокрушенно отвечает он. «Дадут тебе другую землю, перебьешься», — пытаются утешить его. «Ох, как далеко эта земля», — со вздохом отвечает он.
— Почему ты не остался дома, как Берце? — Она вздыхает и печально смотрит на него.
— Не мог, я же не Берце, — возражает он. — Я бы задохнулся, если бы остался. Мне и так всю дорогу не хватало воздуха, не из-за одышки, а из-за того, что камнем давило на сердце. Я спешил, и пот ручьями лил с меня, а мне все казалось, что я толкусь на месте, никогда не дойду до Плешивцы. Там рубят, роют землю, а мои ноги отказываются идти — мучило меня. Каждая минута казалась мне потерянной, упущенной. Когда я все-таки добрался до верху, у меня потемнело в глазах, земля закачалась под ногами. Гудели машины, эти чудища, как окрестил их Павел. Плешивца, моя Плешивца, словно изрытая гранатами; мне чудилось, я вижу ее кровь. В винограднике было много людей, это я видел, но лиц не различал. Первый и единственный, кого я узнал, был директор хозяйства, тот самый толстяк, который приходил к нам, чтобы уговорить меня поменять Плешивцу на Веселую гору. Он-то и выдумал эту проклятую плантацию. Он-то и попался мне первым на глаза. Надо быть разумным, силой ничего не добьешься, уговаривал он меня. И опять принялся разглагольствовать о Веселой горе, как будто я пришел сюда из-за нее, а не из-за Плешивцы. Машины гудели, люди не обращали внимания на мои крики. Я хотел оттолкнуть гниду, мне недосуг было заниматься им, хотя он и заслужил, чтобы я всыпал ему, но я торопился к тем, кто уничтожал мой виноградник. Снова, как и по дороге, мне каждая минута казалась потерянной. А гнида все мельтешила у меня перед глазами, наверно, он хотел меня остановить. И тогда опять все во мне закипело, как утром, когда Кржанов пришел сказать о том, что на Плешивцу отправили машины. У своих ног я заметил то ли мотыгу, то ли топор — бог знает, кто его там оставил. Со злости я схватил его, в тот момент даже не подумал, что могу кого-то убить, но похоже, я его и не задел; вдруг все передо мной завертелось, потом в глазах потемнело, и я уже ничего больше не видел.
