— Ох, — стонет она. В один миг к ней возвращаются эти страшные дни. Он и правда был как помешанный. Даже работать по-настоящему не мог, все что-то перебирал и слонялся из угла в угол, словно лунатик. Из дома в хлев, подбросит в ясли охапку сена, вдоволь скотину не накормит, и назад в дом. Время от времени куда-то исчезал на несколько часов, на полдня, а то и на весь день, я беспокоюсь за него. А возвращался, казался еще более потерянным, чем раньше. «Где ты был?» — спрашивала я его, чтобы вытянуть из него хотя бы несколько слов, потому что в те дни он даже не разговаривал, все нужно было вытягивать из него силком. «Да ходил в лесок, искал палок на колья». — «Не был же ты там целый день». — «Значит, не был, раз ты говоришь». Она знала, он был на Плешивце, но сам бы он ей в этом не признался, даже если бы она вытягивала это признание калеными щипцами. Он ни разу не заговорил с ней о Плешивце, да и она не решалась ему напоминать. «Обед ждет не дождется, а тебя все нет и нет, перестоялось все», — говорила ему она. Он не отвечал. «Сварить еще что, может, хочешь колбасы или яиц?» — тормошила его она. «Я не буду есть, не хочется», — сухо отвечал он. «Мой бог, что-нибудь ты должен есть, иначе протянешь ноги, и так от тебя остались только кожа и кости». «Черт возьми, оставь меня в покое, что ты лезешь мне в душу», — раздраженно отвечал он. Такими были те дни. После нескольких дней бродяжничества и безделья он изо всех сил принимался за работу, как будто бы хотел за один день наверстать упущенное и все, что предстояло сделать до осени. Она снова волновалась. «Пожалей ты себя, надорвешься, надсадишься», — пыталась образумить его она. А он снова: «Черт возьми, неужели ты не перестанешь каркать, дай мне делать по-своему».
— Когда меня скрутило так, что я некоторое время не знал, ни куда податься, ни что делать, — продолжает Мартин, — когда мне больше всего хотелось прыгнуть в омут, чтобы избавиться от этого ужаса, пришел Павел Кржанов и выложил новость: идут, дескать, к Плешивце машины. Ты, конечно, помнишь тот день. Мы оба были в кухне, ты чистила картошку, а я рылся в ящике стола, кажется, искал тот самый ножик. На пороге кухни показался Павел; вначале в дверях стало темно, и только потом я разобрал, что это он.
— Небось сейчас на Плешивце рубят и пашут, я видел, как шли они наверх со своими чудищами, — оказал он каким-то странным голосом.
— Что рубят? — переспросил я, не понимая, что он хотел сказать.
— Лозу.
Меня садануло, словно со мной уже тогда случился удар. Я не мог ни пошевелиться, ни слова вымолвить. Бог знает, сколько я, не отрываясь, смотрел на Павла. Потом все во мне вскипело, поднялось, как молоко на горячей плите, если за ним не следить. Что я мог, кроме того, что я сделал, ведь я уже был сам над собой не хозяин.
— Ох, — снова стонет она. И внезапно видит его таким, каким он был в тот момент, когда кинулся к двери. Видит и себя. Все, что она тогда чувствовала, воскресает в ней. «Черти!» — хрипло выругался он. А лицо было такое, будто в нем не осталось ничего человеческого. Тут и она почуяла, им угрожает что-то страшное, у них не просто отберут Плешивцу, случится что-то еще страшнее. «Или его хватит удар, или он кого-нибудь убьет», — промелькнуло у нее. Она бросилась за ним, что было сил. «Нет, Мартин, нет!» — кричала она. Но он был как глухой. Она догнала его только возле горы. «Ради бога, Мартин, не ходи, прошу тебя, не ходи, таким не ходи». Она хотела удержать его, но упала и смогла дотянуться только до его ног. Она судорожно цеплялась за них, как будто просила помощи для себя. «Не делай глупостей, Мартин, силой ничего не добьешься», — молила она. Он пытался освободиться, оттолкнуть ее от себя, но она не выпустила бы его, разве бы он отсек ей руки. Тогда и произошло то страшное, от чего ее руки опустились и мольбы затихли. Он ударил ее, первый и единственный раз в жизни. Сколько бы за эти годы они ни огрызались друг на друга, сколько бы ни ссорились, ни таили один на другого злобу, сколько бы ни выходили из себя, никогда он ее не ударил. И сколько она жила с ним, она была твердо убеждена, что он не сделает этого, даже если она сама набросится на него с кулаками, даже если будет проматывать его достояние или плохо заботиться о детях. Она знала, есть такие мужья, которым не стыдно ударить жену, а есть и настоящие скоты. Понделашка, например, несчетное количество раз среди ночи прибегала к ним, спасаясь от кулаков мужа. Слава богу, такого мне не довелось узнать, говорила она себе. И за это уважала Мартина. И вдруг это случилось, и ей почудилось, что до этого он всегда только притворялся, что показывал себя не таким, каким был на самом деле. Это было больнее, чем если бы он ударил ее плетью, до полусмерти избил ее. Наверно, вся кровь отхлынула от ее лица. Даже сейчас при воспоминании об этом она бледнеет.
Мартин онемел, глаза у него забегали. Не иначе, он понял, что воспоминание причинило ей боль. И тут же угадал какое.
