— Злоба тебя убила, — говорит она, очнувшись от размышлении. Сотни и сотни раз размышляла она об этом и всегда говорила в конце: его убила злоба, только злоба, именно она свела его раньше времени в могилу. И те, кто во всем этом виноват.
— Злоба, волнение и боль, она-то, наверно, больше всего, — отвечает он.
— Боль?
— Сама можешь представить, каково мне было, когда я увидел, как увечат мою Плешивцу. Труд и радость всей моей жизни.
— Тебе не надо было ходить туда, я же тебя просила, — заплакала она.
— Это убило бы меня и дома. Я ведь сказал тебе, как меня душило. Или позже, когда я узнал бы, что моего виноградника больше нет, — первое слово о Плешивце убило бы меня. Или начал бы я чахнуть и зачах за несколько месяцев. Без Плешивцы я бы не смог жить, вместе с нею оборвали и нить моей жизни.
По ее лицу текут слезы. Когда Мартина принесли, она не могла плакать, а теперь готова выплакать все глаза. Из-за Мартина и из-за себя. Пока был жив Мартин, она не так остро ощущала пустоту в доме, хотя никого из их детей уже не было в нем. Она чувствовала: кто-то есть рядом, она могла что-то сделать для него; она болела, за ней ухаживал свой, не чужой человек, и поговорить можно было с Мартином, пусть иногда, пусть о работе, а теперь она может говорить с ним только в воспоминаниях, только так он еще и приходит к ней.
В уголках глаз у нее по-прежнему собираются слезы, горло сжимается от боли. Картина за картиной оживает в ее мыслях. Она видит людей и себя, как будто все повторяется наяву. И его, Мартина, лежащего на смертном одре. Вокруг него зелень — олеандры и розмарин стоят возле его одра, а венков, которые потом повесили на стены, в первый день еще не было. И свечи зажгли, и лампадку рядом с кропильной водой. Так красиво все сделали, словно Мартину навсегда оставаться на этом одре. Только свечи будут менять, когда догорят, и добавлять кропильную воду, когда она кончится, а олеандры и розмарин будут поливать, чтобы не засохли. Она бы охотно делала это, если бы Мартин и впрямь остался дома. Она не могла себе представить, что́ будет, когда его навсегда вынесут из дома. Сейчас она еще видит его, хотя уже больше не может разговаривать с ним, а заколотят крышку гроба и унесут, она уже никогда больше не увидит Мартина. Она не помнит и тогда тоже не знала, сколько раз на день подходила к Мартину, чтобы насмотреться на него среди этой зелени и цветов. Сколько раз приходила ей в голову глупая мысль, будто он и не мертвый вовсе, вот возьмет и встанет, раскидает цветы и погасит свечи. «Чего это вы швыряетесь деньгами?» Глаза ему сразу после смерти не закрыли, поэтому и потом закрыть не смогли. Он смотрел на двери, как будто наблюдал, кто из родственников, соседей и знакомых приходит его покропить, а кого он так обидел, что они даже проститься с ним не идут. Или он следит за тем, чтобы в комнате не случилось какое несчастье, наподобие того, что случилось у Зорковых: ребенок обрезал ножницами фитиль у свечи, а горящий огарок бросил на пол, загорелись половики; если бы люди не потушили пламя, дом сгорел бы вместе с покойником. Такое несчастье может случиться везде. Наверно, Мартин беспокоится, когда лучарица[3] обстригает фитиль у горящих свечей, он всегда был таким внимательным, всегда следил, чтобы не дошло до пожара. А возможно, ему до этого уже и дела нет. И он все еще думает о Плешивце. Вот так же бессонными ночами он озирался по сторонам или смотрел в потолок, когда о чем-то размышлял, когда ему не давали покоя заботы. Бог знает, о чем он размышляет сейчас среди этих горящих свечей. Бывало, он говорил: «До смерти буду тянуть лямку, а после моей смерти будь что будет». Но видимо, даже сейчас, когда он мертв, ему не все равно, что будет с его землей. Из Кнезовых остался один Иван, только он и может взять в свои руки хозяйство. Переписал бы он на него теперь, если бы мог это сделать?
