— Ох, — снова застонала она. У нее тоже все вдруг завертелось и потемнело в глазах, когда ей пришли сказать о случившемся. Удивительно, как у нее не разорвалось сердце. Она и без этого была ни жива ни мертва. Это был самый страшный день в ее жизни, страшнее тех, военных дней. А сейчас ожидание и эта давящая боль в груди… Минул полдень, а его все не было. Сколько раз выходила она на порог посмотреть, не идет ли он. Нет как нет. Дважды она сама порывалась пойти на Плешивцу, но оба раза доходила до последнего дома и возвращалась. Он скажет, что я дура, рассердится, что я вышла ему навстречу, думала она. Да и из-за людей ей было неудобно. «Мартин еще не вернулся, идешь его встречать?» — спросил Кожель, когда она во второй раз вышла из дому. «Беспокоюсь я», — в замешательстве ответила она. «Да придет он, и ты не со вчерашнего дня в доме, перетерпишь, если явится на часок позже, чем обещал», — попытался утешить он ее. «Что ты знаешь?» — со вздохом ответила она. И она вернулась, ей не хотелось, чтобы люди и из-за нее чесали языками, хватит с них Мартина. Хотя сама она и не слышала, но знала, что во всех домах судачат только о нем. Кто жалеет, кто злорадствует, третьи беспокоятся, мол, придет и их черед.
И снова это страшное ожидание. Ей казалось, время остановилось, солнце, стоит на месте и в то же время спешит, как никогда, минуты представлялись ей длинными, словно вечность, и скопилось их почти на полдня, ей почудилось, будто кто-то нарочно передвинул стрелки часов вперед. Закуковала кукушка, и ей показалось, словно кто бьет ее по голове. Гляди-ка, уже три, а его все нет. Она снова вышла на порог посмотреть, не идет ли он. Нет. И ни единого человека, у кого можно было бы спросить о Мартине. Может быть, сходить к Мерлашке и попросить ее послать наверх кого-нибудь из ребят? Иван уже большой, почти парень, он бы мог сходить. Но что скажет Мартин, если она будет посылать за ним ребятишек?
Вернулась в кухню, так и не решив, что предпринять. Она не могла ни стоять, ни сидеть, даже думать не могла. В голове гудело, яркими языками костров металось пламя мыслей, но ни на одной из них она не могла остановиться, чтобы до конца продумать, что же случилось, почему нет Мартина и что надо сделать. Внезапно она услышала во дворе разговор, вначале несколько слов, которые не поняла, а потом какое-то жужжание, словно в улье, в этом жужжании она еще меньше различала слова. Хотела выйти, посмотреть, что происходит, но ей вступило в ноги, и она не смогла двинуться, пришлось ухватиться за стол. Потом она увидела на пороге трех мужчин, вначале одного, а за ним еще двух. Они вошли, увидев ее, остановились; она до сих пор не знает, кто это был. Некоторое время все молчали, они казались ей растерянными, словно дети, которые боятся отцовской палки; единственное, что она слышала, — это жужжание во дворе. Они все-таки заговорили, один из них или все трое, она не знает, слова отозвались в ней так, будто произнесли их все трое разом и не только эти трое, но и все те люди, которые были во дворе.
— Не пугайся, Анчка, так было богу угодно.
Последующих слов она уже не различала, у нее завертелось в глазах и потемнело. Она не знает, как ей сказали, что Мартин мертв. Но некоторые фразы все-таки помнит, словно их молотом забивали ей в голову.
— Несите в комнату, на постель.
— Нужно послать за доктором.
— Врач уже не поможет, да и священник тоже.
— Хотя бы помазание дали.
— Мертвому?
И она видит: Мартина проносят через сени в комнату и укладывают на постель. Тогда ей все виделось таким странным, как будто ее и нет здесь, как будто она не знает, что происходит вокруг нее, как будто тот, кого проносят мимо нее, вовсе не Мартин, не ее муж. Когда позднее она думала обо всем этом, когда вспоминала эти минуты, ей казалось, что раньше, пока она ждала его, охваченная беспокойством и тревогой, ей было хуже, чем потом, когда его, мертвого, уложили на постель. Скорее всего, неожиданный удар так ошеломил ее, что она перестала чувствовать боль. Позже люди сказали ей, что она даже не плакала, слезы появились у нее только на кладбище. «Больше всего мы боялись первой минуты, когда скажем тебе, когда ты увидишь Мартина, — рассказывали ей. — Мы боялись твоих слез, твоего отчаяния, а у тебя — ни слезинки. Ты только побелела, как стена, и будто вся сжалась, стала вполовину меньше обычного».
Позже послали за врачом. Он подтвердил то, что они знали: случился удар. Как это произошло, какими были последние минуты его жизни — этого ей никто не сказал и позднее тоже. С теми, кто был рядом, с рабочими государственного хозяйства, ей не пришлось разговаривать, даже на похоронах никого из них не было, и директора тоже, а крестьяне ничего не знали. Говорили разное: будто Мартин бросился на рабочих с топором, другие утверждали, будто Мартин убил этого толстяка и еще бог весть что говорили, но все это была неправда.
