Так думала она, когда подходила к смертному одру, чтобы посмотреть на него. Сознание ее было не совсем ясным, мысли странно кружились в голове, как будто она была под наркозом. И все-таки она была не такой, как после смерти Тинче, не такой отрешенной, как тогда, и с людьми она разговаривала на вид совсем спокойно, словно на смертном одре лежал кто-то чужой, а не Мартин, ее муж. Умер Тинче, и она целиком отдалась боли и горю, почти не понимая, что творится вокруг нее. Конечно, ее и после кончины Мартина охватила скорбь, она чувствовала в груди настоящую физическую боль, но не покорилась ей, не позволила разбить себя, как после смерти Тинче. Может быть, ей удалось сохранить присутствие духа потому, что все легло на ее плечи. Умер Тинче, обо всем позаботился Мартин, ему помогли Ленка и ее муж. С уходом Мартина все обрушилось на нее, она должна была заботиться, чтобы все происходило так, как положено в случае смерти. Правда, и сейчас сразу же пришли соседи и соседки, чтобы обиходить мертвеца, помочь с домашними делами и присмотреть за скотиной, но по всякому поводу они обращались к ней — как сделать то, как сделать это. Скорее всего, именно эти внезапно обрушившиеся на нее мелкие заботы и помогли ей справиться с болью.
Она видит: люди идут к Мартину, когда даже покропить его нельзя было, еще не все было приготовлено для этого; многие пришли издалека. Как они узнали так быстро? Возле Тинче не было столько людей. Конечно, Мартин! Его знали во всей округе. И такая смерть! Она взволновала людей, как редко что волнует. Все только об этом и говорили. Не так, как говорили где-нибудь в другом месте, при покойном так говорить не положено, всего несколько негромких слов, но и этого достаточно, чтобы за те три дня, что предшествовали похоронам, десятки и десятки раз пережить его смерть, снова и снова увидеть страшные события в винограднике.
Картина за картиной… В первый вечер возле покойника остались лучарица, Мерлашка с мужем и еще две соседки. Она тоже подсела к ним. Чего ради сидеть ей одной в кухне или пустой комнате, человеческая близость была куда более необходима, чем воздух. В разговоры она, однако, не пускалась и вина гостям не подливала, об этом заботилась Мерлашка. Она тихонько дремала в дальнем углу, откуда видела только крепко сжатые руки Мартина, черный крест в них и дрожащее пламя свечей. Она готова была сидеть так до Судного дня, ей было хорошо, словно она отдыхала после тяжелой работы. Дневные заботы кончились, осталась одна боль, и теперь она могла погрузиться в нее, как погружаешься в сон, когда усталый ложишься в постель. Она не слышала, о чем они разговаривали, но, если бы они внезапно замолчали, надолго, на всю ночь, словно бы она осталась наедине с покойником, страх и боль сломили бы ее. Легким ветерком в духоте дня был разговор людей для ее изболевшегося сердца. Три четверти слов она не понимала, как будто разговаривали на каком-то чужом языке или где-то далеко, и ветер доносил до ее слуха только звук человеческого голоса, слова были неразличимы. Иногда она улавливала несколько слов, которые навсегда отпечатывались в ее памяти — она даже сейчас их слышит.
— А Плешивцу он все-таки увидел…
— В последний раз…
— Ему нельзя было наверх, такому взбудораженному…
О боже, сколько раз она сама повторяла это. Но что она могла изменить? Ничего, хотя и судорожно цеплялась за его ноги. Ему нельзя было идти. Может быть, он и сам знал это, уже тогда, когда ринулся из дому, но совладать с собой он не мог.
— Что ни воскресенье, он ходил на Плешивцу, в свой погреб, с флягой через плечо. Сколько раз я его видел. Если встречал наверху, он приглашал меня на стаканчик вина…
— Странная у него была привычка, брать вина понемногу… Как будто не мог все привезти домой…
Сколько я ему говорила: привези ты себе вина, чтобы по воскресеньям не паломничать с баклагой наверх, все соседи над тобой смеются, вспоминает она. Как будто глухому говорила. Лишь весной привозил вино вниз, да и то ровно столько, сколько собирался продать.
— У каждого человека своя радость, у него это была Плешивца. Он и впрямь ходил туда как паломник…
— Это правда… Только потому господь ему и простит. Такая смерть. Во злобе умер, без святых таинств…
Господь сам призвал его к себе, говорят же, что ни один волос не падает с головы человека без его на то воли, сердилась она на слова Халерцы. Ну да, это сказала Халерца. Вечно-то она возмущалась, словно сама была святая. А что ты каждый день торчишь в церкви, еще не делает тебя святой.
Иван приехал на следующий день. Ему послали телеграмму. Правда, она хотела написать ему письмо, но люди сказали, что письмо будет идти слишком долго. Как хорошо, что в то утро, уронив голову на его плечо, она попросила: «Напиши поскорее да адрес не забудь прислать, чтобы мы знали, куда писать, если что случится». Понятно, тогда она не думала о смерти Мартина, говоря эти слова, она вообще не думала о чем-нибудь плохом, только об Иване, о том, что он будет поближе к дому, если она будет знать его адрес и когда-никогда сможет ему написать.
