Он приехал — она была в кухне. Шаги она услышала из сеней и различила бы их среди тысячи других. Иван! Ей сразу стало легче на сердце, словно он своим приездом снял с него половину тяжести. Однако не пошла ему навстречу поздороваться, ждала, когда Иван сам придет к ней. Но он вначале покропил покойника. Мысленно она видела его серьезное, опечаленное лицо, руку с кропильной веточкой, дважды или трижды взмахнувшую над покойником, его стройную фигуру со склоненной головой — он стоит над усопшим, словно молится о его успокоении и прощении. Люди, бывшие в комнате, замолкли, так что стало слышно потрескивание горящих свечей, все смотрели только на него. Лучарица недвижно сидит на стуле, будто и она покойник. Когда Иван во второй раз протягивает руку с кропильной веткой, тишину нарушает монотонное: «Господь благословит!» — с которым лучарица обращается к каждому, кто приходит покропить покойника.
Потом она слова услышала его шаги. Дверь в кухню отворилась, и они обнялись. Она не знает, Иван ли первым привлек ее к себе, она ли сама обвила руками его шею, но оба они одновременно прижались друг к другу. До тех лор они никогда не обнимались, даже когда Иван впервые появился дома после войны; и после смерти Тинче, когда они прощались, она только положила голову ему на плечо. Поэтому их объятие теперь растрогало ее, скорбь и боль подступили к самому горлу, в глазах защипало, они повлажнели, но не столько из-за Мартина, сколько из-за Ивана, из-за щемящей слабости, которая слилась, смешалась с болью.
— Видишь, теперь мы остались совсем одни, — тихо сказала ему она.
Иван сел на скамейку возле стола, некоторое время, задумавшись, смотрел перед собой, потом спросил:
— Как это случилось, мама?
— Его убили, — глухо ответила она.
Он вопросительно посмотрел на нее.
— Или он сам себя убил, — сказала она тем же голосом, что и раньше.
Он все еще спрашивал ее одними глазами.
Но она и правда не могла ему объяснить, ей казалось, что она все переживает заново: и то, когда Мартина мертвого принесли домой, и то, что она узнала от людей, и все прежнее, когда Мартин бессонными ночами метался по постели, когда ни о чем не мог думать, кроме Плешивцы, и когда Кржанов принес весть: уничтожают виноградник, и когда она судорожно цеплялась за его ноги. О боже!
— Ты когда получил телеграмму? — спросила она после недолгого молчания. И добавила: — Видишь, как хорошо, что ты прислал нам адрес, где бы мы тебя искали, если бы у нас не было твоего адреса.
В тот момент это было совершенно неважным и ненужным, но что-нибудь она должна была сказать, чтобы перекричать то, другое. И Иван понимал, как это неважно и ненужно.
— Я не мог приехать раньше, поезда не было, — глухо ответил он.
Снова наступило молчание. Она ждала сына с нетерпением, с надеждой, что он будет ей опорой, они поговорят, помогут друг другу перенести эту горькую утрату, а теперь, встретившись, они никак не могли найти подходящих слов.
— Ты наверняка голоден, а я даже и не вспомню, что тебя надо покормить, — очнулась она от молчания и неподвижности.
— Не вздумайте беспокоиться, — сказал он. — Я совсем не хочу есть.
— Немного-то сможешь, — возразила она. — Хотя бы яйцо.
Поев, он спросил о Ленке.
— Вы сообщили ей о смерти отца? Она сможет приехать на похороны?
— Из Америки-то? За два дня? Ты с ума сошел? — удивилась она.
— Она в Америке? — в свою очередь удивился Иван.
— Ты что, не знаешь, разве вы друг другу не пишете? — спросила она.
На лбу у него собрались морщинки.
— Вы же знаете, в каких я был отношениях с Ленкой и ее мужем, — ответил он. — Почти чужие. — Лоб у него еще больше нахмурился. — Наверно, я был в этом больше виноват, чем она, — сказал он. — Из-за отца я не бывал дома, вот и к Ленке не заезжал. После войны я ее видел раза четыре-пять, не больше.
Ох уж эти мои дети, вздыхает она, словно сегодня разговаривает с Иваном. Из одного гнезда вылетели, а как будто и не братья-сестры. Ленка и Тинче. Пока были дома, вечно ссорились. Тоне и Пепче. Эти не переносили друг друга, потому что стояли на разных берегах. Потому и Тинче не любил Пепче. А теперь вот Ленка и Иван. Только Резику миновало это. Бог знает, вспоминала ли она в своей молитве братьев и сестер?
— А когда это Ленку занесло в Америку? — спросил ее в тот раз Иван.
— Она с мужем поехала, его послала фабрика, — ответила она. — Вначале в Германию, а больше года назад — в Америку. Представителем. Пишет, им там хорошо.
— А вам что-нибудь присылает? — как-то странно усмехается Иван. Едко, обидно.
— Чего ей посылать, у нее своя семья есть, — сердито возразила она. Подковырка рассердила ее, вначале соседи: «Будешь получать посылки, раз у тебя дочь в Америке», а теперь вот и Иван. — Кнезово еще в силе, потому нам с отцом и не нужны были подарки ни от Ленки, ни от кого другого, — заявила она.
Иван ничего не ответил ей на это. Погрузившись в задумчивость, он рассматривал кухню. После длительного молчания сказал так, будто все время только об этом и думал:
— А написать ей все-таки нужно. Должна же она знать, что у нее умер отец.
