— Кто сейчас обращает на это внимание? — усмехнулся Иван. — Если Кнез что-то значил вчера, сегодня он ничего не значит. Послушайте людей. Похоже, некоторые даже радуются, что такое случилось. — Ох уж этот ее Иван!
— Может быть, и правда, — сказала она. — Но как бы там ни было, я свой долг знаю. С тремя священниками! — ожесточенно и непререкаемо заключила она. — Если ты не хочешь, я могу все взять на себя.
— Ну, ссориться мы из-за этого не будем, — ответил Иван. — Понятное дело, первое слово за вами.
Некоторое время они не знали, что сказать. Даже посмотреть друг на друга не решались, как будто им было совестно из-за этой краткой ссоры. Впрочем, было ли это ссорой?
— Ты сходишь за священником или мне кого послать? — спросила она. — Сама я и впрямь не дойду до прихода.
— Ну конечно, я, — ответил он. — Настолько и я берегу честь Кнезова, чтобы не посылать по таким делам чужих людей.
Больше они об этом не говорили. Как Иван уладил дела в приходе, она не знала. Он все время куда-то уходил, где-то задерживался, она с Мерлашкой чаще встречалась и разговаривала, чем с ним. А самой ей некогда было его искать, она была и за хозяина, и за хозяйку. Хотя она и не бог весть сколько работала — в хлопотах по дому ей помогали, — она все равно не могла избавиться от этих хлопот. Все новые и новые наваливались они на нее. Поэтому она даже не заметила, как прошло время до похорон, не помнит.
Мартин бы остался доволен своими похоронами, если б их видел, если б не заколотили его в гроб. К последнему успению его провожали все три священника. И пожарные тоже пришли. И пели над ним, вначале перед домом, а потом и на кладбище. На сельском кладбище, возле сельской церкви, а не в приходе. Иван как-то предложил похоронить отца на приходском кладбище, но она до сих пор не знает, сказал ли он это всерьез или только поддразнивал ее. «Для престижа, мама, — сказал он. — Ведь Понделака отвезли в приход, мне об этом говорили». «Понделака отвезли, а Кнеза не повезут, — негодующе запротестовала она. — Понделак всегда тянулся к приходу, поговаривали, что он готов все продать и переселиться вниз. А Мартина бы не вытащить с этой горы даже четверкой коней, — сказала она. — Всех Кнезовых хоронили возле здешней церкви, похороним и Мартина, твоего отца».
Такой красивый уголок этот последний надел Кнезовых, что они совершили бы смертный грех, если бы похоронили Мартина где-нибудь в другом месте, размышляет она. Оттуда и правда видна Плешивца. Отсюда нет, а с кладбища видна, холм там в стороне, вот она и видна. И меня должны там похоронить, когда умру, это им нужно наказать. Да нет, не нужно, возражает себе она. Где же они меня похоронят, как не с Мартином на нашем участке? Ведь мы же платим за него.
Ох эта Плешивца. Она помнит: в те дни она почти столько же думала о Плешивце, сколько о Мартине. Проклятая Плешивца, это она виновата, что Мартина не стало, множество раз повторяла она себе. И вместе с тем она чувствовала необъяснимое расположение к ней. Плешивца, Мартинова Плешивца, наша Плешивца. Меня тоже должны похоронить так, чтобы я после смерти могла смотреть на Плешивцу. Это было все равно что сердиться на ребенка, если он что натворил. «Проклятый постреленок». И замахнешься на него, а так и хочется обнять его или хотя бы погладить по курчавым волосенкам.
На похороны пришло много народу. Из ближайших родственников только они с Иваном, а дальние вроде бы все пришли. Она не помнит, была ли на похоронах Милка. Она еще ничего не знала об их отношениях с Иваном, поэтому и не обратила на нее внимания, хотя, наверно, та была на похоронах. Она вообще не обращала внимания на людей, видела толпу, а не отдельные лица. Лишь иногда мелькала мысль: «Смотри-ка, этот тоже пришел», но уже в следующее мгновение она забывала об этом. Если бы через несколько дней ее спросили, кто был на похоронах, она бы не смогла с полной уверенностью назвать ни одного человека.
Слез у нее все еще не было. Она дрожала, ее охватывала слабость; если бы Иван не поддерживал ее, когда они шли за гробом, она, может быть, и упала бы, но слез — нет как нет. И, лишь услышав, как первый ком земли упал на гроб, она заплакала, слезы хлынули у нее из глаз.
— Мартин! — До этого мгновения боль была камнем, который лежал у нее на сердце; она постоянно чувствовала его, даже во сне; камень этот был почти недвижим, разве что иногда подступал к горлу; когда же крышка гроба глухо загудела под падающей землей, камень оторвался от сердца, причиняя ей нестерпимую боль, словно сердце раскололось на куски; оттуда боль разлилась по всему телу. — Мартин! — А когда она сама бросила лопатку земли на его гроб, боль охватила ее с такой силой, что она почти потеряла сознание на руках у Ивана.
— Мартин! — Оба раза она слышала себя, в третий раз у нее едва шевельнулся язык, а голоса вообще не было. Иван потом признался, что очень испугался за нее тогда.
