Он ничего не написал; несколько недель она не знала, здоров ли он или болен, даже жив ли, не знала. А потом он взял и приехал, как и говорил. Если быть точнее, он приехал на машине и привез с собой много чемоданов. Это был хороший знак. Ею овладело такое чувство, что она готова была кинуться к нему в объятья, словно молодая невеста, а не мать. Едва удержалась. Не могли же они обниматься в присутствии чужого человека, в присутствии шофера (или это был не шофер?!). Да и сам Иван был не таким, чтобы она осмелилась его обнять. Казалось, он еще не смирился с тем, на что решился. Если он в самом деле решился? Глядя на эти чемоданы и на него, она не знала, чему верить, чемоданам или своему опасению.
— Вот я и дома, — с легкой усмешкой сказал он, когда они пожали друг другу руки.
Прошли в дом. Она сварила что-то на скорую руку покормить их. В присутствии постороннего они с Иваном обменялись лишь незначительными будничными фразами. Собственно говоря, Иван разговаривал с ним, а с ней — ровно столько, чтобы это не выглядело слишком уж дико, будто они не мать и сын вовсе. Тот уехал, но и тогда они не сказали ни слова о чем-нибудь важном. Она не решалась заговорить о том, что больше всего ее волновало. Слава богу, что приехал, поговорить успеем и позже, билась в ней мысль.
После полудня он исчез, и его не было до вечера. Когда вернулся, показался ей усталым, но не таким неуверенным, как утром. В разговоре оставался такой же, как прежде: говорил о погоде, о соседке, которая вывихнула ногу, и о прочей ерунде. Она была как на иголках, тоска прямо душила ее.
— Где ты был сегодня? — не выдержала, спросила она.
— Осматривал землю, наши владения, — ответил он.
Тревога подступила к самому горлу. Она ничего не могла сказать, только смотрела на него. Если бы он и дальше молчал, она задохнулась бы от волнения.
— Я останусь дома, мама, чтобы вам не было так одиноко, — наконец-то ответил он на ее вопрошающие взгляды. Наверно, угадал, каково ей. А у нее камень упал с сердца.
Вскоре они уладили это в суде. Поскольку Ленке была выплачена ее доля, все было очень легко. Правда, Иван хотел, чтобы она по-прежнему оставалась хозяйкой, вернее — владелицей Кнезова, но в конце концов ей удалось его уговорить, чтобы он записал землю на себя. «Я буду помогать тебе, сколько пожелаешь, и твоей жене тоже, когда ты приведешь ее в дом, но владелицей земли я больше не хочу быть, — сказала ему она. И добавила: — Кто пойдет за тебя, если я буду хозяйкой, а ты батраком в доме?» Тогда она все еще не знала о Милке. Об этом он сказал ей месяц спустя, после того как документы были оформлены. До тех пор все казалось, будто он одной ногой был в Любляне, а другой — в Кнезове. Никак не мог всерьез взяться за хозяйство.
Она снова осталась одна. Мерлашка в этот вечер не навязывалась ночевать у нее. Сделав все, что нужно, она ушла с кратким «Спокойной ночи!». Казалась озабоченной. Может, дома что-нибудь не в порядке, болезнь или что другое, она узнает, она у нее спросит.
Дремлет и ждет гостей. Кто придет первым? Больше всего она желает увидеть Ивана, ей хочется о многом с ним поговорить. Но он не приходит. Когда он приходил в последний раз, Мерлашка сказала, что это во сне; бог весть как было на самом деле.
Ох уж этот Иван! Ведь он мог бы явиться иначе, по-настоящему. Но не является. Сколько времени его не было? Четыре, пять месяцев? Нет, минуло больше чем полгода с тех пор, как он последний раз был тут. Словно не решается приехать домой, как тогда, при жизни Мартина. А чего ему бояться? Людей? Стыдно перед ними? Или перед ней? А чего он должен стыдиться? Того, что все бросил и уехал обратно в Любляну? Но ведь он не мог иначе, не мог же он крестьянствовать в одиночку. Он и так долго держался.
— Скажи лучше, не умел. Или был слишком большим белоручкой.
Вот те на́, он уже тут. Она надеялась увидеть Ивана, а пришел Мартин. Наверно, опять хочет побраниться.
«Слишком большой белоручка». Эти слова сразили ее и причинили ей такую боль, как будто он ударил ее ножом в грудь. Перед ее взором возникает зыбкий силуэт Ивана. Первые недели работа так выматывала его, что к вечеру он едва держался на ногах. Правда и то, что вначале руки его не слишком походили на крестьянские, хотя и были широкие, похожие на звериные лапы, как у всех Кнезов. Мозоли у него появлялись от любой работы, даже если он убирал из-под скотины навоз. Мозоли были мягкие, водяные, а то и кровавые; но уже через несколько недель его руки так задубели, что им была нипочем любая работа. Мозоли словно каменные, величиной с орех, она и сейчас их чувствует: когда она, прощаясь, пожала ему руку, кожа у него была как дубовая кора, шершавая и потрескавшаяся. А Мартин…
— Слишком большой белоручка, — передразнивает она. — У тебя никогда не было таких рук. Он надрывался, как ломовая лошадь, мне жалко было смотреть. Да что ты понимаешь! Тебе не надо было надрываться, ты погонял других.
