— Диплом — нет, а крестьянствование — да, — ответил ей он тоже немного язвительно. — Сейчас я живу неплохо. А как буду жить в деревне?
Ох, Иван и впрямь изменился, никакого-то ему дела до земли, до того, что будет с Кнезовом; подтвердились опасения, которые мучили ее все время, как Иван приехал домой. Выходит, все надежды ее пошли прахом. Не возьмет он землю, не хочет брать. Пусть она одна надрывается. Сказать, как Мартин: «До смерти буду ишачить, а после моей смерти будь что будет»? А может, пустить все на самотек? Сесть на запечек и дожидаться, пока Мартин не позовет к себе. А заболеет, не найдется рук, чтобы за ней ухаживать. Ее охватила горечь.
— Я родила восьмерых детей, а на старости лет буду совсем одна, как покойная Чернелка, которая целую неделю лежала мертвая в своем домишке, пока не обнаружили, что она умерла, — горько сказала она.
Это взволновало его, она видела по его лицу, по глазам.
— Нет, мама, вы не умрете так, как умерла Чернелка, — сказал он сдавленным голосом, боль и обида звучали в нем. — Вы переселитесь ко мне, в Любляну. Если я не женюсь, будете вести мое хозяйство, а женюсь, станете забавляться с внуками. Вы даже помолодеете, когда не надо будет возиться с землей, — добавил он.
Может, кто другой и обрадовался бы таким словам, но она — нет. Ей стало еще хуже. На́ тебе, уже обдумал, как поступить, его не переубедишь, мелькнуло у нее в уме. А с землей как-нибудь уладится. Может, он собирается продать хозяйство, а не возьмет к себе в няньки? А не подумал того, хочет ли она сделать по его. Покинуть Кнезово, свой второй дом, и Мартина, который остается ее мужем, хотя его и похоронили? Сможет ли она жить, если не сумеет каждую неделю ходить к нему на могилу? Нет, он никогда не уговорит ее покинуть Кнезово, даже если ее постигнет та же участь, что и Чернелку.
— Знаешь, что отец ответил Ленке, когда та предложила, чтобы мы оба переселились к ней? — глухо спросила его она. — «Из этого дома меня только вынесут», — сказал он. И я говорю, как он: отсюда меня только вынесут, сама я никуда не уйду.
В ней копились боль и гнев. Она не могла этого скрыть, кровь ударила ей в лицо, она чувствовала, что у нее загорелись щеки. Может быть, это сильнее задело его, чем ее слова. Лицо у него тоже изменилось, складки возле глаз и губ судорожно дернулись, он посмотрел на нее, словно бы скорбно, и отвел взгляд, как будто стыдясь.
— Об этом мы еще поговорим, — после краткого молчания раздумчиво сказал он. Минуты две-три он посидел за столом, потом встал и, не говоря ни слова, вышел вон.
Они уже больше не говорили — ни о земле, ни о том, что и как будет. А если разговаривали, то о самых будничных, незначительных вещах. Иван оставался дома несколько дней. Она, как сейчас, видит его. Ему не сиделось на месте. Таким был Мартин, когда у них отбирали Плешивцу. Из дома — в сад, в хлев, назад в дом и снова в сад и хлев. Потом Иван исчез. Пошел на Плешивцу? — спрашивала она себя. Вернувшись к вечеру, сказал, что был на Веселой горе. Она удивилась. Сама она не говорила ему о Веселой горе. Узнал от других?
— Место не бог весть какое, это я знал и раньше, — сказал. — А земля, может быть, даже лучше, чем на Плешивце, легче и глины меньше. Лоза, конечно, старая, да и щербин многовато.
Это пробудило в ней слабую надежду: вдруг Иван возьмет землю. Но он больше ни разу не заговорил о Веселой горе, да и о Плешивце тоже. Из разговоров вроде бы ему до земли и дела нет. Но на самом деле он был беспокойным, прямо растерянным. Дома он еще пробыл три дня, но она видела его куда меньше, чем прежде. Заходил ли он в эти дни к Милке, она не знает. О Милке она узнала потом, когда он сказал ей, что выбрал себе хозяйку. И было это уже после того, как он вернулся.
Уезжая в тот раз, он сказал ей:
— Я вам, конечно, напишу о своем решении. — И после краткого молчания задумчиво добавил: — Или просто приеду. — Снова помолчал и чуть улыбнулся, скорее печально, чем весело. — А больше всего мне хотелось бы, чтобы вы прямо сейчас поехали со мной, — сказал он. — Для начала как-нибудь пожили бы и в тесноте, а потом получили бы квартиру побольше. А остальное…
— Ты же знаешь, не могу я, — глухо ответила она.
— Знаю, — задумчиво подтвердил он. Потом вздохнул. — Эх, будь я на десять лет помоложе…
Что он хотел этим сказать, она так и не знает. На что он решился бы, будь на десять лет моложе? И вообще, что такое возраст? Он был еще достаточно молод, чтобы легко справиться со всеми крестьянскими делами. Это он и сам знал. Или из-за Милки ему казалось, что это слишком много — за тридцать. Но ведь и Милка миновала пору цветущей юности. Тогда ей шел двадцать пятый. А Ивану было тридцать четыре. Самая подходящая разница.
Прощаясь, она проводила Ивана до порога. Но не прислонилась к его плечу, как тогда, и обниматься они не стали. Оба были в замешательстве, оба словно бы в раздумье.
— Напиши поскорее, — попросила она.
— Хорошо, — пообещал он.
