Она в замешательстве и тем не менее чувствует, что не все так, как он сказал. То, что справедливо для одного, необязательно справедливо для другого. Она будет защищать Ивана до последней капли своей крови. Ведь и она виновата в его поражении. Если бы она не уговаривала его взять землю, многое у мальчика было бы иначе.
— Ты бы не бросил землю, не уехал бы, это я знаю, как бы ни было плохо, не бросил бы, — говорит она задумавшись. Морщинки гуще собираются на лбу, губы вздрагивают. — Скорее всего, и Тинче не бросил бы, — продолжает. — Но вам было легче. У тебя всегда была я, потом и другие, а напоследок я и Тинче. Если бы Тинче был здоров, он женился бы, Пепца ждала его, как будто они женаты с самого рождения. Были бы дети. А когда появляются дети… я-то знаю, как дети привязывают к жизни и украшают ее, облегчают работу, даже если вся их помощь — бегать за тобой, сверкая голой попкой, ради них можно надсаживаться, можно надрываться до смерти и даже не заметить этого. А Иван был одинок, Милка его не любила. И никогда бы не защебетать птенцам. Где ему выдержать? И для чего? Чтобы Кнезово не осталось без хозяина? Все равно осталось бы, после его смерти. На двадцать — двадцать пять лет раньше или позже, разве не все равно? Вот такие дела, а ты из-за своего Кнезова в лепешку разбивался, теперь видишь?! Ты отправился сватать меня аж под Горьянцы. И я не отказала тебе, хотя ты был гораздо старше меня и прежде я тебя никогда не видела. Бог знает, что было бы, если бы ты сегодня пришел ко мне свататься.
По его лицу она видит, как он обижен, даже слова вымолвить не может, только потерянно смотрит на нее. Потом ему удается взять себя в руки.
— Искал бы где-нибудь в другом месте, раз Милка его не любила. Женщин, что ли, не хватает? — говорит он с той усмешкой, которая всегда сердила ее. Точно так он возражал ей и в прежние времена. Бывало, работа, тревоги и его придирки настолько выводили ее из себя, что и она вынуждена была брякнуть что-нибудь ехидное: «Ой, и глупая же я была, что вышла в это проклятое Кнезово, не показала тебе фигу, когда ты приехал за мной!» «Нашлась бы другая, — возражал он. — Женщин, что ли, не хватает, по пяти на каждый палец придется». Разве могло ее это не рассердить?! А он продолжал поддразнивать: «Да, по пяти на каждый палец, хоть сейчас». Теперь он этого не добавил, и все-таки она рассердилась.
— Иван не такой, как ты. Для тебя каждая хороша, лишь бы работала. Тебе была нужна трудолюбивая и сильная работница, а на остальное тебе плевать.
— А о чем я еще должен был думать? — спросил он ее с ехидцей.
«О любви, ведь, кроме всего прочего, есть и любовь», — могла бы ответить ему она. Но она не сказала и ни за что на свете не сказала бы. Он бы еще подумал, что ее и вправду интересовала эта дурацкая любовь.
Она молчит. И Мартин умолкает на некоторое время. Но потом принимается за старое:
— И правда, не одна Милка на свете. Наверняка бы нашлась какая-нибудь, что полюбила бы его и пошла в Кнезово. Как-никак, наша земля не тряпка, которую можно просто так выкинуть за порог. Парень должен был вести хозяйство по-другому. Кто пошел бы к такому хозяину, кто отважился бы?
— Разве он пил, играл в карты, лентяйничал? — с негодованием возражает она.
— Хозяйство можно погубить не только пьянством и картами, — без раздражения отвечает он. — Ты же знаешь, как говорят о хозяйстве, о земле. Не ты ее, так она тебя. Земля что надзиратель, надсмотрщик, как неумолимый жид-ростовщик, который безжалостно погубит, если не найдешь сил выдержать с ним схватку. А у Ивана не нашлось. И я знал, что не найдется. Потому и сомневался, переписать на него землю или нет, только потому. А ты…
Теперь в его взгляде торжество, так ей кажется. Но оно появилось только на мгновение и тут же угасло. А чем ему хвалиться? Пепелищем прежнего Кнезова? Будто она не знает, как из него душу тянет это кладбище. Одному богу ведомо, сколько он ворочался из-за этого в гробу.
— Не знаю, как бы ты хозяйствовал, если бы на тебя так нажимали со всех сторон, как на Ивана, — говорит она.
— Будто на меня не нажимали, это не сегодня выдумано, — нетерпеливо отвечает он.
— Зато у тебя была я, мы уже говорили об этом. И Плешивца. А у парня Плешивцы не было.
Вечно все упирается в эту Плешивцу. Она нанесла им двойную рану, ему — так даже смертельную, а у нее сердце болит, когда ее поминает, и у него болит, и все-таки она вертится у них и в мыслях, и на языке. Срослись они с нею.
— Все одно посадил бы он наверху смородину, ему бы и Плешивца не помогла, — тянет он и насмешливо смотрит на нее.
— На Плешивце бы Иван не стал сажать смородину, — возражает она. — А пришлось иметь дело с Веселой горой… Ты же был на Веселой горе, сам знаешь, какая там земля.
— Меня бы не затащили туда даже парой коней, — ожесточенно протестует он.
