— Это уж когда тебя начали пугать ею. Понятно, ты и слышать о ней не хотел. А раньше наверняка бывал там, не в Африке же это. Я-то не была, мои детские годы прошли в других местах. А вышла замуж… эх, мне и до Плешивцы было слишком далеко, не то что туда лазить. У нас хозяйке и к мессе трудно выбраться. Не успеет сделать пять шагов от дома, а дела уже хватают за руку. Но Иван все-таки уговорил меня сходить на эту самую Веселую гору. «Теперь она наша, вы должны на нее посмотреть», — все настаивал. Не было охоты мне идти, и всю-то дорогу у меня щемило сердце, будто иду в чужие края, в ссылку. Иван мне еще до этого сказал, что с виноградом там ничего не выйдет. И мне пришлось с ним согласиться, когда я увидела те места. Лоза старая, лет тридцать-сорок, трети побегов не хватало, щербины, как в челюсти у старой бабки. Виноградник надо было обновлять. А вот стоила ли овчинка выделки? И где было парню взять деньги? Место не бог весть какое, на ветру и больше в тени, чем на солнце, солнце светит даже не до полудня. А тогда все писали о смородине. С Иваном договор заключили. Но что ему толку от этого договора?! Первые два года вообще не было ягод, а потом так себе. В те годы, когда смородину закупали, на Веселой горе все выбивал град, а то мороз съедал, а когда кусты ломились от ягод, закупка прекращалась. С грушами было ничуть не лучше. Иван сказал: если в государственном хозяйстве выращивать груши выгодно, то нам тем более, ведь там — наемные рабочие, а мы как-никак работаем на себя. Но это оказалось невыгодным и им, и нам. У нас груши еще и не давали настоящего урожая, как Иван их бросил. Стало на Веселой горе ничуть не лучше, чем на Плешивце, деревья запущены, все поросло сорняком. Про Плешивцу говорят, будто там снова посадят лозу, но, похоже, только говорят. А кто возьмется за Веселую гору? Мне прямо жалко эту землю.
— Перестань ты мне рассказывать об этой Веселой горе, не наша она, — недовольно возражает он, — Ох, и зол я был на Ивана за то, что он связался с этой Веселой горой, больше, чем за смородину. Я бы не взял ее, хоть золотом ее посыпь, поджег бы, если бы земля могла гореть.
Голос у него хриплый, лицо словно копотью покрытое, в морщинах затаилась боль. И вдруг очертания его фигуры расплываются, и вскоре она видит только пустой стул возле своей постели. На тебе, взял да пропал, говорит она себе. А ей еще хочется сказать ему так много. Обижался, обижался, обижался, сердится она на него. На Ивана он за все обижался. Что тот бросил землю и уехал обратно в Любляну, что связался с Веселой горой, словно с какой потаскухой, что взял внаем Разоры. «Я бы такого никогда не сделал, взять свою землю внаем», — сказал Мартин. И что купил темных коров… Вот и говорю, ко всему, не только к тому, что бросил землю, — ко всему придирается.
А парень что только ни пробовал, чтобы удержаться на плаву, вздыхает она. Больше года каждый день возил молоко в долину. Вставал в три часа ночи. А Мартин: белоручка… Нет, этого я ему не прощу. Надо бы сказать ему несколько теплых слов. Вот дождется у меня…
Стул все еще пустует. Потом кто-то появляется на нем. Вот и вернулся.
— Что у вас такой сердитый вид, мама? — слышится со стула.
Вот тебе и на; это же Тинче, не Мартин. Лицо у него такое, каким было в последние дни жизни. Он болен, но выглядит заметно лучше. Легкий румянец даже проступил на щеках.
— Я на него сержусь, на отца, — отвечает она. — Знаешь, он упрекает Ивана даже за то, что тот взял Веселую гору и стал обрабатывать: спутался с ней, говорит, как с гулящей женщиной.
Она умолкает задумавшись.
— А что бы ты сделал, если бы стал хозяином Кнезова, взял бы ты Веселую гору или не взял? — спрашивает она его.
— Скорей всего, мне бы не оставалось ничего другого, — отвечает он тоже задумчиво. — Разве Кнезово может обойтись без виноградника? Но смородины и груш я бы не сажал.
— Он думал, это его спасает, ты же знаешь, что это за земля, — говорит она, не сводя с его лица почти просительного взгляда.
— Знаю.
Они снова молчат.
— Скажи мне: ты тоже в обиде на него за то, что он все бросил и уехал обратно в Любляну? — нарушает молчание Кнезовка.
— Пожалуй, Иван не мог иначе, — отвечает ей Тинче. — А я бы не мог, как он.
— У тебя была бы Пепца, дети, а у Ивана никого не было. Милка не хотела в Кнезово. Сама из крестьян, а от крестьянской работы нос воротит. Это я про Милку, не про Пепцу.
— Теперь и Пепца ушла в долину, — мрачно отвечает Тинче.
— А что ей оставалось, коли тебя не стало? — оправдывает она Пепцу. — Остаться дома приживалкой? Это теперь не модно. Она ушла хлеб зарабатывать, может, и работу полегче искала. На фабрике не то что дома. Я слышала, она даже вышла замуж. Говорят, за рабочего, вдовца.
Она запнулась. Этого я не должна была ему говорить, спохватывается она, заметив, как омрачилось его лицо.
— Все они одинаковые, все рвутся в долину, в город, — говорит Тинче с горечью. — Это вы правду сказали, от крестьянской работы многие нос воротят. И Пепца ничем не отличается от Милки.
