Она видит Ивана. Не таким, как в последний раз, когда Мерлашка сказала, что он ей приснился, сейчас она сознает, что сама рисует его облик, так же как совсем недавно — Мартина. Она представляет его таким, каким видела, когда они на прощанье пожали друг другу руку. «Не сердитесь на меня, мама, я больше не мог», — сказал он ей. «Знаю, что не мог», — покорно ответила она. И еще она представляет его уставшим, постаревшим, изнуренным, словно земля высосала все его силы, последнюю каплю молодости. В его глазах больше нет огня. Но и печали тоже. Он такой, словно смирился с тем, что его постигло. Потом она представляет его другим, лицо еще более измученное, как будто он очень болен и едва превозмогает эту боль. А глаза такие же. Они блуждают по комнате, останавливаются на ней, а ей кажется, что они не видят ничего, что вне его, видят только то, что у него в душе. Таким он был в тот вечер, когда сказал ей, что молодая хозяйка не войдет в их дом, что Милка выбрала другого. Тогда и она едва смогла справиться с болью. Ох, как ей было жалко бедного мальчика! Ей и сейчас его жалко, сейчас, может быть, даже больше, чем тогда, не только потому, что его бросила Милка, меньше всего из-за этого, гораздо больше ей было жаль его из-за другого — из-за того, что случилось с ним потом. Без жены он и впрямь не мог хозяйствовать, для одной только пары рук воз был слишком тяжел, а гора — слишком крута. А ведь все так хорошо складывалось, чтобы Кнезово ожило. Иван бы начал — ну да, он уже начал, — как Мартин, когда привел ее в дом. Парень был готов горы двигать, даже Мартин таким не был, хотя и он старался, но не так спешил. А Иван, казалось, думал за один год исправить то, что разваливалось долгие годы. Правда, это началось не сразу. В первые недели по возвращении из Любляны он, мрачный и озабоченный, ходил по дому и вокруг него, но никак не мог по-настоящему приняться за дело. Она боялась, что заботы одолеют его и парень растеряет силы раньше, чем всерьез возьмется за хозяйство. В те дни с ним даже разговаривать было нельзя. Ей оставалось только ждать, что из этого выйдет. Но после того, как он ей сказал, что нашел хозяйку, он стал совсем другим. И с его лица, словно короста, сошли все заботы и беды. Он принес из подвала вина и налил им обоим. Наливал с широкими, размашистыми жестами, как в храмовый праздник. А лицо было словно солнцем умытое. Он пил в меру, но ей казалось, он все-таки захмелел, голос помягчел, язык расшевелился, а глаза затуманились. Она удивлялась, как это несколько капель вина могли ударить ему в голову. А потом выяснилось, что пьян он был не от вина.
— Я нашел себе хозяйку, мама, — внезапно сказал он.
Эта новость обрадовала ее так, что ей почудилось, будто она уже пестует новорожденного, нового Кнеза. До этой минуты она еще боялась, что Иван передумает, бросит хозяйство и вернется в Любляну, хотя в суде все было улажено, как надо. А если парень женится да заведет детей, это будет держать его сильнее, чем тысяча подписей и договоров.
— А кого ты выбрал? — спросила она. Она ведь не знала о Милке.
— Крошлеву Милку, — сказал ей он.
— А, ее, да ведь вы в родстве! — удивилась она. Ей показалось, Иван переменился в лице, словно чего-то испугался, поэтому поспешила добавить: — Только это не такое родство, чтобы вы не могли пожениться. Подожди, я прикину, что и как; он, Мартин, говорил мне. Вроде бы он говорил, что он брат Милкиной матери, но не родной, а где-то в третьем колене. Выходит, вы с Милкой — уже в четвертом, а такое дальнее родство вашим детям не повредит.
— Да и Милка мне говорила, что мы дальняя родня, только и она не придает этому значения, — сказал Иван.
— А как вы с ней… — Она хотела спросить, как они познакомились, но вопрос показался ей глупым, и она не высказала его. Понятное дело, Иван и Милка знакомы с детства. — Как вы сблизились-то, сговорились, да еще так скоро? — досказала она.
— Не так уж и скоро, — улыбнулся Иван. Тогда-то он и рассказал ей, как после поминок по Тинче провожал Милку домой.
