— Я еще в детстве любил встречать ее. — «Откуда я знаю, как это получается», — говорил он потом. — Она приходила к тетке, нашей соседке. Вроде бы эта тетка ее крестная, вы это знаете лучше. Помню только, что Милка стояла возле калитки и оттуда смотрела на наш дом. А то она сидела на скамеечке и вязала, тетка не любила, чтобы она бездельничала. Когда я возвращался домой, из Любляны ли, из нижней деревни, с поля, с виноградника, я почти всегда, увидев их калитку, спрашивал себя, а нет ли Милки? И мне становилось теплее на сердце, если я видел ее. Взгляд у нее был всегда живой. И мне казалось, что она уже не ребенок, а почти девушка. Заговаривал я с ней очень редко. Что может сказать ребенку мальчишка-подросток? Между нами было лет семь разницы. Ей — девять, мне — шестнадцать, мне — девятнадцать, а ей — всего двенадцать. Мне было стыдно заводить разговор с ребенком. Я изредка писал ей из Любляны — после той встречи на поминках, — но были это не любовные письма, а так, открытки с несколькими строками, она почти всегда отвечала, и тоже ни слова о любви, хотя и тепло, и сердечно. Уже тогда в глубине души у меня мелькала мысль: если я и женюсь, то на Милке. Когда вы уговорили меня взять землю, мне легче было решиться из-за Милки. Я буду не один, думал я, со мной рядом будет человек, которого я люблю. Я поговорил с ней, и она согласилась.
Она удивилась, слушая его. Не тому, что он рассказал, а тому, что говорил так много. Еще никогда он столько о себе не рассказывал. Раньше, если ей хотелось что-нибудь узнать, приходилось из него вытягивать, в тот вечер он раскрылся сам. Да, он стал совсем другим. До войны, когда приезжал домой на каникулы, отец впрягал его в работу, как и всех остальных, хотя и сам не сидел без дела ни часа. Не привыкший к тяжелой работе, Иван к вечеру страшно уставал, но это не убивало в нем ни хорошего настроения, ни веселого смеха. И вот теперь смех вернулся к нему. И разговорчивость. Мама, а это… мама, а то… Тогда-то он и уговорил ее посмотреть Веселую гору. Тогда же начал делиться с ней мыслями о том, какие изменения надо внести в хозяйство, а там и в самом деле стал их вводить. Говорил он с ней о грушах, о смородине на Веселой горе, о коровах новой породы, о силосе и других новшествах. А ей все казалось не очень-то разумным, не верила она, что это принесет хозяйству пользу. Знала, и соседям и другим людям это не покажется разумным, боялась, что над ним будут подсмеиваться, да хотя бы из зависти или потому, что будет это задевать твердолобую верность старым порядкам. Но возражать ему не решалась, чтобы не разрушать его планы. Ни единым словом не показала, что сомневается в их разумности и пользе. Она боялась убить его рвение необдуманным словом. Понимала, слишком неглубоки его корни в крестьянском деле, а начнет она возражать ему, отпугнет не только от его задумок, но и от самого Кнезова. У парня как-никак образование, знает он больше, чем мы; мы-то только в поле спину гнули, убеждала она себя. Прогоняла беспокойство, мол, парень не вытащит телеги, в которую впрягся. Хватит и того, что впрягся! Поэтому разговоры о том, что и как он изменит на Кнезове, увлекали ее. Он не отступится, теперь уже не отступится. Поэтому и у нее словно камень с души свалился, это даже по ее виду было заметно, она словно бы просветлела. Мерлашка и та сказала ей: «Вы даже помолодели, как Иван дома, у вас и лицо-то совсем другое, и морщины разгладились». «Это я заботы с лица смыла, переложила их на чужие плечи, — с улыбкой ответила она. — Правда, не все, но самые главные». И спохватилась тут же. «От всех человеку никогда не избавиться, стряхнет одни, так навалятся другие», — сказала Мерлашка. «Да, — со вздохом подтвердила она. — Больше всего я тревожилась, захочет ли он взять землю, у него была хорошая работа, — добавила она, помолчав. — А теперь меня беспокоит, выдержит ли парень, ведь отвык он от крестьянской работы, да и никогда не был привычен к ней, хоть бы как Тинче. — И продолжала: — Сейчас-то крестьянствовать куда труднее, чем раньше. Иван начинает не так, как начинал Мартин». «Пускай женится, вот и выдержит, — ответила Мерлашка. — Небось есть кто-нибудь на примете?» — спросила она.
Она не знала и до сих пор не знает, спрашивала ли та всерьез или притворялась несведущей. Вряд ли она ничего не слышала о том, что было между Милкой и Иваном, в деревне о таких вещах узнают быстро. Поэтому-то она и не знала, что ей ответить. «Да на примете-то есть», — нерешительно протянула она. «Вот войдет в дом молодуха, и к тому же появятся голышки, парню придется выдержать, пусть у него земля из-под ног уходить будет».
