Еще вчера, шагая по улице в магазин или выгуливая собаку, Калиниченко ощущал чье–то присутствие лишь на уровне подсознания. Он был уверен в том, что когда–нибудь его деятельность просто обязана вызвать внимание людей, чья работа как раз и заключалась в том, чтобы всячески пресекать труды Калиниченко и ему подобных. Но это была уверенность, ничем не подтвержденная – так, кто–то сказал, кто–то видел, к кому–то приходили, а еще кого–то даже куда–то вызывали. Ничего, кроме пустопорожних разговоров, напоминающих страшные рассказы на ночь в пионерских лагерях: «И тогда из шкафа вылезла черная–пречерная рука…»
А уже сегодня эти разговоры были готовы превратиться в реальность. Некто, наделенный полномочиями ломать чужие жизни, приготовился к прыжку.
Впервые Калиниченко почувствовал это посредине проспекта. Людей было как никогда много – но он почему–то сразу выделил в мельтешащей толпе двух человек; вроде бы ничем не отличающихся от других, но была в их поведении какая–то закономерность, недоступная пониманию. Это было родом из «Ералаша» — «Я понял, что они не пересекаются, но я не понял, ПОЧЕМУ они не пересекаются». Он понял, что эти люди – по его душу. Но он никак не мог понять, сколько же ему осталось.
Шаги его не стали быстрее; засунув руки в карманы, он прислушивался к шуму улиц, отмечая равномерные удары спортивной сумки по правому бедру. Ничем не отличающийся от тысяч ему подобных – город к началу осени наполнялся молодежью его возраста, так как в городе было довольно много учебных заведений, привлекающих молодых людей с зачатками интеллекта со всей области. Но почему–то те двое выделили изо всей толпы именно его – пару раз он соприкоснулся с одним из них локтем, второй внезапно остановился на секунду прямо перед носом у Калиниченко, наклонился, заслоняясь от ветра, закурил и быстро зашагал, будто стараясь убежать, но оставаясь при этом на одинаковом расстоянии.
Двадцать четыре года – не великий срок для того, чтобы проститься со спокойной жизнью и добровольно шагнуть в тюрьму. Калиниченко всегда готовил себя к тому, что в этой жизни он добьется большего, нежели тюремные нары и миска баланды. Но вот так внезапно подкатил к горлу ком страха – те двое помогут ему обрести то, чего он боялся.
— Паша, Паша… — на ходу покачав головой, он вспомнил того, благодаря кому шел сейчас по этой улице, неся в сумке свой приговор. – Чего же ты так не вовремя меня подставил…
Неподалеку в толпе кто–то чихнул на ходу. Калиниченко вздрогнул, отшатнулся в сторону, столкнувшись с несколькими человеками сразу.
— Нервы ни к черту, — выругался он спустя секунду, когда понял, в чем же дело. Жутко захотелось закурить – он подошел к ларьку, протянул мятый полтинник, попросил «Яву». И тут же почувствовал, как те двое подтянулись к нему поближе, чтобы видеть, что же здесь происходит – не передаст ли он что–нибудь продавцу или еще кому, с кем назначена здесь встреча.
Машинально сгреб сдачу, не пересчитав – да и зачем? Сигарета перекочевала из пачки в рот; Калиниченко оглянулся, ища глазами того, кто прикуривал у него перед носом – тот стоял неподалеку, делая вид, что читает афишу. Второго он не заметил, но решил, что тот тоже где–то близко.
Смелость, дурацкая и совершенно неуместная, взыграла в нем. Он решительно подошел к этому человеку, тронул за рукав. Тот вздрогнул, потом увидел улыбающееся лицо, сигарету, вопросительный взгляд – и, так же широко улыбнувшись, вытащил из кармана пальто зажигалку, чиркнул.
Калиниченко, не отрываясь, разглядывал его. И в какую–то секунду каждый из них все понял.
Один из них не вернется сегодня домой. И Калиниченко мог спорить на что угодно, что это будет именно он.
Потому что так, как посмотрел на него человек, резко перестав улыбаться – так смотрит сама смерть.
Зачем–то кивнув – не в благодарность за огонь, нет – Калиниченко отошел в сторону на пару шагов, прислонился к стене дома, затянулся. Он вспомнил, как лет пять–шесть назад, еще будучи учеником 10 класса, он с толпой ему подобных отморозков ходили в городской парк на «стрелку» с парнями из соседнего района. Человек десять–пятнадцать с одной стороны, столько же с другой, молчаливое противостояние на дистанции, с которой можно было почувствовать злое дыхание противника… А потом, по невидимому сигналу, возглавлявший «их» Фрост и «наш» Чиж подходили друг к другу на расстояние вытянутой руки и останавливались, глядя пристально в глаза.
