И Калиниченко, увидев эту легкую ухмылку, вдруг понял, на что он замахнулся. Это нельзя было назвать игрой с огнем – это было кое–что похуже. Он грозил пальцем силе, против которой у него не было ничего; бравада была здесь совершенно ни к чему. Тот ответный кивок, эта поднятая бровь – у Калиниченко заныло что–то внутри, заколотилось сердце, пот выступил на висках.
Он вдруг понял, что обречен. У него было всего два выхода – самому подойти к этим людям и предложить пройти с ними, куда они сами скажут, или же… Или же попытаться бежать – и тогда его просто убьют.
Ноги сделались ледяными вмиг; страх, такой противный и всепоглощающий, пронизал его тело и подчинил душу. Он встал со скамейки, обнял сумку двумя руками и уже собрался было идти к этим двум людям в черных пальто, чтобы сдаться…
Но внезапно в нем возникло чувство, что он не все еще предпринял для собственного спасения. Далеко не все.
А ведь надо было сделать всего одну простую вещь.
Бежать так, чтобы не поймали.
Чтобы не убили.
БЕЖАТЬ БЫСТРЕЕ СМЕРТИ.
И он решительно поправил сумку на плече (внезапно почувствовав, как она ему мешает, пригибает к земле, хотя весу в ней было пару килограммов, не больше), после чего поправил легкий шарф, который выбился из–под воротника и влился в людскую реку.
В его жизни так уже бывало неоднократно – когда что–то нужно было сделать в срок и от этого зависело его благополучие. Он всегда говорил сам себе: «К назначенному сроку все сделается» — и все действительно делалось. Не сказать, чтобы само, нет – при его непосредственном участии, но, тем не менее, русское «авось» всегда соседствовало с его жизнью. А ведь мог и не успеть…
Так и сейчас. В его голове пока не родилось еще никакого четкого плана, но он был уверен – до конца проспекта пешком идти около получаса, что–нибудь придумается за это время. И он шел, временами осматривая дома по обеим сторонам дороги, вывески, двери, людей по ту сторону прозрачных витражей… До скрипа зубов завидовал сейчас им, неподвластным этим двоим неслышным и невидимым конвоирам, сопровождающим его в отдалении. В том, что они не отстают ни на шаг, сомневаться не приходилось. Один раз остановился, чтобы завязать шнурок – завязать по–настоящему, не ради того, чтобы увидеть слежку; кто–то в толпе неуклюже прошелся по его ногам, едва не свалив на асфальт – и тут же увидел, как один из них, не скрываясь, сложил руки на груди в десяти метрах и ждал…
Калиниченко шагал, прижимая сумку к животу, словно боялся, что ее могут оторвать и унести. Ощущения человека, несущего перед собой на руках атомную бомбу, перемешивались с мыслями о том, что же чувствуют шахидки за секунду до взрыва. Он всегда ненавидел этот террористический кошмар, мины, начиненные болтами, и фанатизм – но сейчас он был тем самым фанатиком, который прижимал мину к животу и раздвигал своим телом людей, словно корабль.
Он постоянно прокручивал в голове варианты – куда, куда деваться с этого широкого шумного проспекта, куда? Пару раз мелькнула надежда впрыгнуть в автобус – но он тут же представлял, как его будут вести из окна автомобиля цепкие глаза; с подобными мыслями пришлось расстаться. Потом он усталым взглядом проводил несколько такси, глядя, как в них садятся возбужденные, торопящиеся по своим делам люди. Ему дорога в машину с шашечками была заказана…
— Что–то же можно сделать!.. – сквозь зубы говорил он себе, незаметно ускоряя шаг и осаживая себя тут же – не дай бог подумают, что он хочет скрыться, могут запросто застрелить. – Должен быть хоть какой–то выход…
Он уже не надеялся на встречу. Само собой, две его «тени» понимали это, но не оставляли надежду на то, что кто–то все–таки проколется и подарит им еще одно звено цепи. Сам Калиниченко решил, что сделает все возможное, чтобы не засветить того, кто выйдет к нему через триста метров, чтобы забрать сумку.
— Сложно сказать, что я сделаю для этого, — бормотал он, продолжая мерить шагами проспект. – Пожалуй, остается только броситься под какой–нибудь проезжающий грузовик, чтобы уж наверняка… Конечно, они рванут за сумкой, постараются вытащить ее из–под колес! На кой черт им я с переломанной шеей – но вот сумка, а, вернее сказать, ее содержимое! Тут уж они постараются…
И при таком раскладе человек, вышедший на встречу, вряд ли рискнет померяться силами с теми, кто первым выскочит на дорогу, чтобы подхватить спортивную сумку «Nike» с криминальной начинкой.
Калиниченко понял, что рассуждает о самоубийстве, как о чем–то максимально вероятном в своей жизни, о чем–то близком и практически неизбежном – но в то же время он понимал, что очень хотел бы посмотреть на подобную сцену со стороны, предоставив право быть в ней главным героем кому–нибудь другому…
Другому. Какому–нибудь из тех типов в пальто.
— Вот было бы здорово, — злорадно ухмыльнулся Калиниченко. Он даже остановился на мгновенье, и глаза его дьявольски сверкнули. – Чтобы под КАМАЗ… И уже никогда никому не кивнет.
