Никто никогда не мог понять, что они хотели там увидеть, какое впечатление произвести – ибо все всегда заканчивалось одинаково, побоищем, кровью, переломанными челюстями и разбитыми носами. Но они вот так стояли и смотрели, раздувая ноздри – как быки, прежде чем ударить землю копытом и рвануться навстречу. Смотрели, не отводя глаз, сжимая и разжимая кулаки, немного приоткрыв рты и временами облизывая пересохшие то ли от злости, то ли от глубоко спрятанного страха губы. И в эти несколько секунд, максимум минуту, у каждого второго парня с любой стороны этого конфликта мелькала мысль, что они просто должны протянуть друг другу руки, пожать их, похлопать по плечу, обняться, подозвать ближайших друзей – короче, половина тех, кто приходил на «стрелки», хотели, чтобы они когда–нибудь кончились. Но другая половина жить без них не могла…
И вот, насытившись ненавистью, утопив свой страх и продемонстрировав всем своим силу и злобу, кто–то кивал – коротко, резко, не отрывая глаз. Второй делал тоже самое в ответ, принимая вызов.
И они знали, что кто–то из них сегодня может не вернуться домой.
— Бессмыслица, — шепнул Калиниченко себе под нос. – Мы тогда не понимали, для чего все это. Зачем мы били друг другу морды, зачем выкручивали руки, оставляли синяки и ссадины?.. Вот те двое, кивнув и отступив на шаг – они знали истинный смысл происходящего; но мы? Что мы делали там…
Он вдруг заметил, что человек, которому он кивнул, стоит и чего–то ждет. Калиниченко вопросительно поднял к нему глаза.
И ТОТ ТОЧНО ТАК ЖЕ, КОРОТКО И РЕЗКО, КИВНУЛ ЕМУ В ОТВЕТ.
А потом с чувством исполненного долга смешался с толпой.
— И тебе удачи, — ответил на это Калиниченко, стряхнул пепел и осмотрелся.
Людской поток не иссякал. Тысячи людей в час пик шли по своим делам, глядя под ноги и лавируя между живыми препятствиями на уровне подсознания. Они всегда жили здесь, они всегда ходили по городу, как по минному полю. И им не было никакого дела до парня с сигаретой и двух человек в пальто, неотрывно следящих за ним в расстояния в несколько метров.
Калиниченко понял, что игра идет по очень запутанным правилам. Вроде бы в открытую, никто не прячется – а если и прятались, то не так уж и сильно, словно проверяя наблюдательность подопечного. А он оказался очень и очень прозорливым, доверившись интуиции, и не прогадал.
Но при всей открытости этой игре не хватало одного – логики. Если эти ребята знают, кто он, знают, что у него в сумке – почему просто не берут его за белые рученьки и не сажают в быстро подъехавшую к тротуару черную «Волгу»? Ведь цена промаха в игре слишком высока!
— Вот я, — сказал Калиниченко, отшвыривая в сторону окурок. – Вот мои вещи, — он похлопал по сумке рукой. – Так какого черта?
Он представил, как где–то далеко – невообразимо далеко, в прошлой жизни – сидит за компьютером Павел, теребя свою замусоленную майку и неотрывно глядя в экран. Сидит и делает еще одну работу – уже не для Калиниченко, конечно, но для ему подобных… И еще кто–то может попасть под прицел внимательных злых глаз, еще кому–то коротко кивнут на улице, давая понять, что ему не повезло.
— Эх, как не вовремя, — чертыхнулся Калиниченко, с досады махнув рукой и не скрывая своего разочарования. – Хотя, как говорится, такие вещи вовремя не случаются… Короче. Я пока жив, сумка все еще при мне, эти парни не держат меня за руки – так не стоит ли подумать, как мне выполнить то, за что я получаю деньги?
Он пошарил глазами по головам плывущих мимо него озабоченных людей, не заметил тех, кто был для него опасен, потом увидел неподалеку знакомую скамейку и решил присесть – все–таки, как ему казалось, парни из этой службы не станут делать свою работу на виду у всех.
— Правда, есть одно условие, — прокомментировал свои мысли Калиниченко. – Стоит мне запустить руку в сумку, вынуть товар и протянуть его тому, кто придет ко мне на встречу – и они, как шакалы на падаль, рванут сюда, чтобы взять с поличным.
Опустившись на скамейку, он закинул ногу на ногу и достал вторую сигарету.
— Интересно, этот парень подойдет сюда еще раз, чтобы сделать последние мои минуты на свободе чуть–чуть слаще?
Никто, естественно, не подошел и не щелкнул зажигалкой. Калиниченко с сожалением посмотрел на сигарету, потом с ненавистью смял ее и бросил под ноги. Несколько голубей испуганно взлетели над людским морем, с шумом и воркованием – будто сожалея о недоклеванных крошках, которые сейчас ветер перемешивал с табаком.
И тут же из толпы возник второй сопровождающий – он словно материализовался из воздуха, встревоженный рванувшими вверх птицами. Калиниченко ухмыльнулся, а потом, вдруг поняв, что пока он здесь, среди людей, ему ничего не грозит, и махнул рукой – мол, ничего страшного, погуляй пока. Человек замер на мгновенье, слегка приподнял бровь и ухмыльнулся. Потом толпа поглотила его – как–то внезапно и неуловимо, вот только что он был здесь, и уже нет.
