Эти парни из Службы… Трудно было представить все масштабы ее влияния. Легальная их часть была верхушкой айсберга, представляя собой некую таинственную контору, скрывающуюся под вывеской частного сыскного агентства. Все же остальное, покрытое тайной и мраком, было наполнено аурой людей в темных пальто со взглядом убийц.
Калиниченко знал о них понаслышке. Впервые он услышал о Службе полтора года назад, когда получил первое свое поручение от Павла. Тот, протягивая коробочку с двумя дисками, положил ему руку на плечо и предложил присесть на дорожку. Калиниченко опустился на какой–то перекошенный стул в прихожей, надеясь на то, что это не затянется надолго… Однако, затянулось.
Не то, чтобы Паша хотел напугать его. Скорее, это был разговор для создания абсолютно доверительной атмосферы – пусть не кажется, что где–то умалчивается правда. Безусловно, Калиниченко знал, что все, что они делают (причем он в меньшей степени, а сам Павел – едва ли не по максимуму), уголовно наказуемо. Но то, что государство ведет с ними борьбу, было абсолютно логичным и естественным – не переходи дорогу на красный свет, не воруй и тому подобное. А вот то, что у этого дела есть еще одна сторона, открылось как–то внезапно и болезненно.
Калиниченко слушал, раскрыв рот; рука поглаживала вот эту же саму сумку, чья начинка была сейчас предметом вожделения его преследователей. Каждое слово падало на благодатную почву; Калиниченко с детства был боязливым, осторожным и нерешительным, поэтому знания о всех неприятностях, что могли случиться на пути к цели, с одной стороны, подбрасывали в кровь изрядную порцию адреналина, а с другой избавляли его от множества подводных камней.
— …Предупрежден – значит, вооружен, — говорил Павел, сам даже не представляя до конца, насколько точно и буквально звучали его слова в ушах собеседника. – Поверь, не зря за эту работу мне платят очень хорошие деньги – она того стоит. И твоя, соответственно, тоже. Как у любой работы, всегда найдутся те, кому она не нравится и кому тот денежный поток, что проходит через мои, а теперь и через твои руки, очень мешает жить.
Павел тогда замолчал и в подтверждение своих слов протянул Калиниченко деньги. Несколько крупных купюр. Повисло тягостное молчание.
— Бери, — через минуту сказал Павел. – Да, ты еще не сделал свою работу. Но это плата не за нее. Это плата за страх, которым я тебя сейчас накормлю – и лишь бы тебя от него не стошнило…
Калиниченко остановился. Несколько человек, матерясь и вспоминая черта, ткнулись ему по инерции в спину, обошли с обеих сторон и тут же забыли о нем. Он вдруг понял, что идет слишком быстро и, будучи поглощен своими мыслями, может запросто вляпаться в того, кто протянет руку к сумке и скажет пароль.
На короткое время он стал островком в людской реке, которая очень быстро адаптировалась к нему и обтекала с двух сторон как нечто само собой разумеющееся, как столб или пень, которые всегда были на этом месте. Он стоял, вспоминая всю свою короткую жизнь, чувствуя напряженные взгляды преследователей и сгибаясь под их тяжестью. Захотелось курить.
Он сделал шаг в сторону и выгреб в тихое место из этого бурлящего потока. Какой–то памятник, мимо которого он ходил несколько лет, не замечая его; рядом пара скамеек, на одной две пенсионерки, другая пуста. Он сел так, чтобы не видеть никого и ничего вокруг, спиной ко всем людям, уткнувшись лицом в кустарник, лишь на половину прикрытый высохшей желтой листвой.
Сигарета казалась ему какой–то горькой пилюлей; никотин не успокаивал, а раздражал. Он крутил ее между пальцам, не в силах сосредоточиться на происходящем. Затянувшись чересчур глубоко и резко, он закашлялся. Старушки обернулись на него, укоризненно покачав головами, но он не видел их, он не видел никого, утянутый в прошлое водоворотом воспоминаний…
— …Законы жестоки, дружище, — говорил Павел, расхаживая по коридору из стороны в сторону. – Я нахожусь по ту их сторону, за которой сложно кому–либо объяснить свое предназначение – уж слишком оно выходит за рамки разрешенного. Просто не очень много людей способны оценить все то, чем я занимаюсь, уж очень специфическая тематика.
— Я представляю себе, что это за работа, — попытался вставить слово Калиниченко, стараясь делать вид, что его осведомленность помогает им стать ближе.
— Закрой рот, — безо всяких эмоций оборвал его Павел. Калиниченко смутился, закинул ногу на ногу, что делал очень редко, так как был человеком открытым для общения. – Привыкни слушать – и слышать. Я ведь мог запросто отправить тебя, не предупреждая ни о чем… Просто я очень ценю свой труд, не хотелось бы его похоронить из–за твоей нерасторопности и неосведомленности.
Он вышел куда–то, вернувшись через минуту с зажженной сигаретой и картой города.
— Ты – курьер, — сказал он, затягиваясь и глядя в потолок. – Просто курьер, ничего больше. Ни герой, несущий сумку с дипломатической почтой, ни наркодилер – ничего похожего. Ты курьер компьютерного пирата. То есть меня. Просто я – не совсем обычный… Прямо скажем, я… Короче, это неважно.
Калиниченко кивнул.
