— Ну и рожа у тебя, Шарапов, — покачал головой Павел. – Ты хоть когда–нибудь в жизни слышал про Уголовный кодекс?
— Конечно. Неоднократно.
— Да? Интересно… И где же? – подойдя ближе, спросил Павел. Калиниченко вспомнил, как в девятом классе проходил по делу о краже школьного имущества, как они с родителями внимательно слушали адвоката и читали УК чуть ли перед сном и вместо обеда – и решил умолчать об этом факте. Хуже всего то, что он действительно был виноват, но штраф заплатили родители другого парня, у которого на защиту не хватило денег…
Павел отнесся тогда к молчанию Калиниченко уважительно, будто чувствуя – событие, о котором тот не хочет говорить, было не очень значительным, но оно БЫЛО и заставило изменить кое–какие взгляды на жизнь. Он приоткрыл дверь в туалет, швырнул окурок в унитаз и развернул карту города, прижав ее к стене.
— Здесь – парк, — сказал он, ткнув пальцем в большой прямоугольник. – Бывал?
Калиниченко кивнул. Парк – место для студентов святое. Несколько пивных точек, целых три бара (один из них, «Пескарь», он посещал чаще других, попивая там с друзьями лучшее в городе пиво).
— Тем лучше, — ответил на кивок Паша, провел пальцем по длинной стреле проспекта и, прихлопнув карту к стене ладонью, будто на ней сидела муха, сказал:
— Будешь идти вдоль по левой стороне. В киоске возле кинотеатра «Искра» купишь пачку «Явы». Присядешь на скамейку, выкуришь сигарету. Выкуришь обязательно до конца, окурок бросишь себе под ноги. Встанешь, пройдешь до павильона «Юнис» — это почти полкилометра, в это время можешь делать все, что заблагорассудится. У «Юниса» остановишься, поставишь сумку на землю и будешь ждать. Человеку, который подойдет к тебе и скажет «шестьсот пятьдесят мегабайт и ни одним байтом меньше», передашь пакет. Потом пройдешь еще примерно метров пятьдесят и возле бюста Достоевского позвонишь вот на этот номер (Паша протянул бумажку с цифрами)… Запомнил? Ничего не скажешь, просто позвонишь. Ну как, не сложно?
Калиниченко смотрел на него снизу вверх, прищурив глаза.
— А если…
— А если что–то будет не так, веди себя, как хочешь – это расценится, как факт слежки за тобой или любой другой нестандартной ситуации.
Калиниченко встал, поднял сумку. Повесил на плечо, устроил поудобней, погладил надпись «Найк», а потом внезапно повернулся и спросил:
— А что там, внутри?
Паша скорчил гримасу и недоверчиво посмотрел на него:
— Не ожидал… Почему–то думал, что вот ты будешь из тех, кто не спрашивает. Что–то было в тебе такое… Короче, ошибся я.
— Не в том дело, что я любопытен, нет, можно оставить мой вопрос без ответа, — Калиниченко пожал плечами. – Но мне почему–то кажется, что если бы я знал, что там, я смог бы в нужный момент изменить ситуацию…
— В смысле? – не понял Паша, да и Калиниченко тоже сообразил, что сказал как–то непонятно.
— В смысле – мог бы постоять за то, что лежит внутри. Смог бы спасти это, не оставаясь равнодушным курьером.
Павел помолчал немного, а потом сказал:
— Первый раз сходишь «в темную»…
И Калиниченко сходил. Двенадцать раз. И только потом Павел рассказал ему, что в сумке. И с тех пор он ходил курьером, четко зная, за что его могут взять.
Он не заметил, как мысли поглотили его целиком. Он превратился в соляной столб, воспоминания проносились в нем перепутанным водоворотом, он уже не в силах был восстановить хронологию событий, не в силах был заставить себя выйти из этого транса…
Что–то внезапно обожгло пальцы. Калиниченко вздрогнул и взмахнул рукой. Сигарета, дотлевшая до самых пальцев, вспорхнула над сухой листвой и исчезла вместе с ворохом мимолетных искр. Очнувшись от своих мыслей, он несколько ошалелым взглядом обвел окружающих его людей, прищурился от яркого солнечного света, который, вырвавшись на свободу из плена низких серых облаков, внезапно сделал краски дня ярче и насыщеннее.
Пенсионерки тут же сконцентрировались на нем, приняв то ли за наркомана, то ли за пьяного, зашептались, укоризненно поглядывая на него.
Калиниченко вздохнул и пожал плечами. А потом он услышал шаги.
Кто–то, не особенно таясь, походил сзади, разбрасывая носами туфель листву. Калиниченко напрягся и прижал сумку к себе. Он понимал, кто это; не мог не понять – слишком уж уверенные шаги.
Рядом с ним на скамейку опустился человек в черном пальто. Не тот, что давал прикурить – второй. Они были в чем–то похожи, как похожи все люди в черном, но черты лица у этого были еще острее. Он присел, расправив полы пальто, закинул ногу на ногу, после чего кинул взгляд на старушек. Тех как ветром сдуло…
«Ничего удивительного, — подумал Калиниченко. – Я бы тоже – бежал от этих глаз, куда только ноги бы унесли».
Тем временем человек, присевший рядом с ним, молчал, щурился от солнца и, казалось, совершенно был не заинтересован в своем соседе по скамейке. Калиниченко тихо откашлялся, осмотрелся…
— Не стоит пытаться бежать, — сказал человек, по–прежнему не глядя на него. – И не потому, что я так близко и успею остановить. Просто мне есть, что сказать вам – и, уверен, вам стоит это услышать.
