Вот она уже сидит на земле, прислонившись спиной к дереву. Руки шарят по груди, голова на безвольно болтающейся шее склонилась к плечу. Несколько попыток подняться были неудачны…
Кто–то положил руку на плечо. Калиниченко вздрогнул и отшатнулся. Второй «черный».
— Ну как? – спросил он, присаживаясь на скамейку и притягивая Калиниченко к себе сильной рукой за карман куртки. Тот не удержался, плюхнулся рядом, не сводя глаз с Ирины. Пара мужчин на остановке обратили–таки внимание на нее, подошли, один присел рядом. – Интересно?
Калиниченко вдруг почувствовал сильное душевное волнение. Где–то в груди рождался вулкан ненависти, он задышал мощно и шумно, как после забега на стометровке…
И в бок ему тут же уперся ствол пистолета.
— Не делайте глупостей, — железка ткнулась под ребро, погасив вулкан более чем наполовину. – Вы же видите, мы можем все…
— Что с ней? Что вы сделали? – не поворачивая головы, спросил Калиниченко.
— Мой напарник выстрелил в нее из пистолета с глушителем. В этой суматохе на остановке вряд ли кто обратил внимание сразу – а сейчас, я уверен, уже поздно.
Калиниченко и сам так думал, вспоминая, как Ирина опускалась на землю. Люди вокруг нее уже образовали плотное кольцо из любопытных, кто–то звонил по мобильному.
— Да вы так не переживайте за нее, подумайте лучше о себе, — предложил собеседник. Давление ствола на ребра несколько ослабло.
— Зачем вы это… — начал было Калиниченко, но ствол, снова ткнувшись в тело, заставил замолчать.
— Казнь непокорных и усмирение колеблющихся очень часто можно сочетать, это опыт десятков поколений, подтвержденный многими историческими фактами с начала времен — услышал он ответ. – Я думаю, что все происходящее произвело на вас неизгладимое впечатление.
Калиниченко угрюмо покачал головой, потом обхватил голову руками и согнулся практически пополам; в глазах потемнело, навалилась такая жуткая усталость, что захотелось упасть на усыпанную листьями землю, погрузиться в нее с головой и впасть в некое подобие спячки…
— Разрешите взглянуть, — вежливо попросил сосед по скамейке. Отказывать было глупо; Калиниченко, не глядя, расстегнул сумку и вытащил завернутый в газету пакет; протянув его просящему, он снова обхватил голову, закрыв лицо.
— Благодарю.
Газета была аккуратно развернута. Черный полиэтиленовый пакет лег на скамейку. Сотрудник Службы извлек из внутреннего кармана «Палм», вытащил из пакета горсть флеш–карт, ссыпал их все, кроме одной, обратно, оставшуюся вставил в слот.
— Знаете, я, в принципе, видел многое из этого… Поверьте мне. МНОГОЕ. Но каждый раз, когда я открываю очередной файл с… С подобного рода информацией… Меня обуревают двойственные чувства…
— Вы способны чувствовать? – сквозь плотно прижатые к лицу ладони спросил Калиниченко. – Вы, стреляющие в беззащитную девушку среди бела дня, в упор, исподтишка, вы можете что–то чувствовать?
— Поверьте, у любого человека, на какой бы работе он не находился, всегда остается способность испытывать разного рода эмоции, — прикасаясь стилусом к поверхности экрана, ответил агент Службы. – Вы просто привыкли к тому, что жизнь полярна, что ваш полюс – это верх совершенства, а противоположная сторона обречена на серое прозябание…
Калиниченко разогнул спину, задрал голову и посмотрел в серое осеннее небо. Слезы, которые так и норовили вырваться из глаз, моментально высохли, осталось только желание отомстить. Желание ПОБЕДИТЬ.
— Ну, и что же вы видите там? – спросил он, кивнув на «Палм». – Попытайтесь изменить мой взгляд на вас, на серое сообщество, служащее бездушным идеалам!..
Он был готов кричать, однако ухмылка агента сбила его воинственный настрой:
— Черт побери, мне кажется, что ваша организация выбрала на роль курьера какого–то истеричного типа… Вам бы валерьянки выпить, юноша, или корвалола. Не надо лекций, не надо цитат, ничего не надо. Я знаю, все что здесь написано, наизусть…
— Лжете! – Калиниченко повернулся к агенту всем телом. – Или… Хотя нет, постойте… Но тогда как же вы…
— Чтобы знать врага, надо знать и его идеологию. Это – единственный способ не наделать ошибок самому.
Он еще раз прошелся стилусом по поверхности экрана, что–то написал на нем, сохранил, вытащил «флешку» и бросил в пакет.
— Вы знаете, что там может быть еще?
Калиниченко замотал головой.
— Жаль. Можно было бы подискутировать, у меня сегодня какой–то творческий подъем, — агент встал, прошелся рядом с задержанным, потом остановился напротив и укоризненно спросил:
— Сотрудничать будем?
— Нет, — сразу же ответил Калиниченко.
— Подумайте, — настойчиво сказал агент и как бы невзначай оглянулся в ту сторону, где сейчас суетилась оперативная бригада. – Взвесьте все «за» и «против»…
Калиниченко нервно переплел пальцы рук, облизнулся и почувствовал, что губы сухие и обветренные. Страх высушил его и продолжал отнимать силы. Он вспомнил, как глупо и дерзко попытался принять вызов, когда понял, что его ведут – надо было сопротивляться из последних сил, пытаться скрыться, сбежать, но нет… Этот идиотский кивок, как объяснение в любви – после него деваться уже было некуда.
