Он встал рядом с агентом, взглянул ему в глаза. Тот выдержал этот взгляд безо всякого труда, заставив парня отвернуться. Калиниченко покачал головой и крепко задумался.
На одной чаше весов была жизнь. Жизнь с пониманием предательства, с игрой против бывших соратников. Жизнь, в которой была убитая Ирина, подставленные и растоптанные Службой друзья и знакомые. И при этом – какая–никакая, но все–таки ЖИЗНЬ.
На другой чаше тех же самых весов была смерть.
Он стоял, не в силах представить себе эти дьявольские весы – почему–то всплывали перед глазами какие–то грубые обшарпанные лотки, которые он частенько видел на рынке, покупая картошку. Качающиеся тарелки, уравновешенные гирями, местами гнутые, местами ржавые; все это было родом откуда–то из дореволюционной России, из нищеты и разрухи… И вот на одной чаше – душа, на другой – тело. Чашки в равновесии. Но это – пока, до поры, до времени.
Лицо Ирины, исчезающее за молнией черного мешка, пробивалось сквозь эти картины размытым пятном. Калиниченко чувствовал, что где–то здесь таится ответ на вопрос о сотрудничестве; где–то по ту сторону этой смерти. Зря они сделали все это у него на глазах – лучше бы просто скрутили, вывернули карманы, вытряхнули все «флешки» на асфальт и растоптали их, пусть прилюдно, пусть дерзко и очень уж назидательно, пусть унизительно… Но зато Ирина бы осталась жива.
Ведь сказано же: «Не убий».
И решение пришло. Не зря ему пригрезились эти проклятые весы…
— Ведь сказано же: «Не убий», — повернувшись к агенту, произнес он вслух то, о чем только что подумал.
— Ай, бросьте, — отмахнулся тот. – Это все на меня не действует, проверяли…
И он, решив, что Калиниченко собрался поговорить с ним на душещипательные темы, отвлекся. Все лишь на секунду. На мгновенье. И этого было достаточно.
Парень взмахнул руками и толкнул агента. Тот споткнулся о скамейку, нелепо выгнулся и упал навзничь, хватаясь руками за воздух. Калиниченко рванулся к нему, ухватился за пистолет, который выпал из руки агента, приставил его к черному пальто и нажал на спусковой крючок.
Тугой толчок в ладонь. Агент сложился пополам и, выпучив глаза, простонал что–то нечленораздельное. Калиниченко толкнул его в лоб, заставив упасть обратно в листья, прижал другой рукой к земле. Он был уверен, что за ними сейчас пристально наблюдают, что его поступок уже проанализирован, что ответ будет если не молниеносным, то достаточно быстрым.
Но он нашел время наклониться к уху раненого и тихо сказать:
— Это действует всегда. Проверяли.
А потом он схватил со скамейки пакет, высыпал кучу «флешек» — сколько поместилось в ладонь, переложил их в карман куртки, огляделся по сторонам, увидел в ста метрах бегущего к нему человека с пистолетом.
— Давай, давай, — бесстрашно сказал он этой приближающейся фигуре, бросил оставшиеся карты в кучу листвы, выхватил из пальто лежащего агента зажигалку, поджег. Пламя моментально вспыхнуло, дым бело–синими клубами расстелился по земле, подгоняемый ветром.
Вытянув руку с пистолетом в сторону бегущего, он заставил того изменить траекторию движения, хотя стрелять не собирался. Агент пригнулся, спрятался за деревом, понял, что противник попался серьезный. Попасть с такого расстояния Калиниченко точно бы не смог; он прекрасно понимал свои возможности. И тогда он вспомнил, как Павел пару месяцев назад говорил с ним перед очередным заданием…
— …Работа наша такова, что ход событий порой трудно предугадать, — он сидел на подоконнике и курил, выпуская дым в открытую форточку. – Вот, например, ты – что бы ты предпринял, будь перед тобой угроза быть схваченным?
Калиниченко нахмурил лоб. Он, конечно, подумывал об этом иногда, но как–то не всерьез, будто на самом деле такая возможность представлялась ему призрачной.
— Ну, в первую очередь надо избавиться от пакета…
— И уничтожить весь мой труд, — выпустив струю дыма, сердито сказал Павел. – Если бы ты знал, как порой бывает сложно сделать все это, ты так не разбрасывался бы флэш–картами и дисками, словно мусором.
— Наверное, я не это имел в виду, — поправился Калиниченко. Он и на самом деле имел в виду совсем другое. – Каким–то образом спрятать их до лучших времен или привлечь к процессу кого–нибудь случайного, со стороны, передать на сохранение, пообещать найти потом…
— А если не найдешь?
— Вероятность того, что человек, получивший пригоршню карт с подобным содержанием, заинтересуется ими и не передаст Службе – пятьдесят на пятьдесят…
— Ошибаешься, — Павел выкинул окурок, потом посмотрел в окно и задернул штору. – Ошибаешься на порядок. Ты, похоже, идеалист.
Соскользнув с подоконника, он подошел к Калиниченко и похлопал его по плечу.
— Пойми, есть убеждения, а есть страх. И ведь те, кто хотел создать теперешний порядок, знали, как сыграть на страхе. Поверь мне, лишь один из десяти или даже меньше – смогли бы оставить флешки у себя. А уж сколько из них воспользуются информацией, которая содержится на них, не знает никто. Остается надеяться лишь на тех, кто не изменился – и не изменил. Только к ним ты всегда можешь прийти. Только к ним, ибо у них нет страха.
