Он почувствовал, что устал. Дышать стало тяжелее, вот–вот в левом боку резко заколет селезенка, это он уже про себя знал, никогда в школе и институте не отличаясь физической подготовкой. Не умел он бегать на длинные дистанции, умудряясь полностью выкладываться на первых же сотнях метров и превращая остальные пару километров в мучение и издевательство над своим телом и душой преподавателя. Губы пересохли, язык грозил прилипнуть к небу, напоминая наждачную бумагу, смазанную для верности «Моментом».
Вдруг стало ясно, что самое тяжелое, что может быть в жизни – это пистолет, который внезапно обрел такой вес, что просто тянул руку, плечо, а следом и все тело к земле. Вот только расстаться с ним было чертовски трудно, ибо он придавал хоть какую–то уверенность во время этой сумасшедшей погони, оставляя надежду на выстрел, хотя бы на один.
Хотя бы себе в голову.
И Калиниченко тащил оружие в руке, стараясь поменьше размахивать им на бегу, прижав к груди и временами ослабляя хватку вспотевших пальцев.
До цели оставалось еще около двухсот метров, когда что–то обожгло ногу – несильно, но очень чувствительно, Калиниченко едва не потерял равновесие. Теплая струйка побежала по левой ноге, на брюках выступило пятно крови.
Особой боли не было, ранение оказалось касательным, но Калиниченко вдруг понял, что враг сейчас находится на расстоянии прицельного выстрела, и подготовка агента такова, что он на бегу способен этот выстрел сделать. Он продолжал бежать, понимая, что в любую секунду пуля может вонзиться ему в спину, в шею, в голову, что жизнь вот–вот закончится, и он рухнет в очередную горящую кучу листвы лицом и превратится в мерзкий обугленный шашлык…
И тогда он внезапно остановился и развернулся лицом к тому, кто только что стрелял в него.
Агент, бегущий, словно робот, держал на вытянутой руке перед собой оружие. Он был готов к такому внезапно обороту событий, поэтому выстрелил мгновенно, Калиниченко даже не успел сообразить, что произошло. Удар пришелся в грудь.
Толчок был не сильным, но очень и очень болезненным. Импульс, горячий и всепоглощающий, пронзил его насквозь, вырвав на спине кусок плоти. И когда Калиниченко вдруг понял, что воздух вырывается из ран со свистом, разбрызгивая мелкие кровавые пылинки, то автоматически ответил выстрелом на выстрел.
Глушитель сухо щелкнул. Во дворе мало кто понимал, что происходит перестрелка – все было бесшумно и загадочно. Поэтому никто из людей, что находились в этот час на улице, не понял сразу, почему человек в черном пальто, бегущий куда–то по своим делам, вдруг остановился, будто налетев на невидимую стену, и упал на клумбу, нелепо раскинув руки.
Калиниченко смотрел на это пару секунд, потом колени подкосились, и он опустился на землю, встав на четвереньки и тяжело, с кашлем и стонами, дыша. Стало немного полегче, первая боль – резкая и отключающая мозги – ушла, сменившись постоянным ощущением забитого в область сердца гвоздя. Шум в ушах нарастал, дневной свет становился зеленоватым.
— Двести восемь, пятьсот шестнадцать… — прошептал он сам себе, замотал головой и встал. Его качнуло так, что он с трудом удержался на ногах; посмотрел на лежащего в тридцати метрах агента, ухмыльнулся.
— Кто же из вас мне кивнул, а? – спросил он у самого себя. – Наверное, ты…
Он махнул пистолетом в сторону убитого, потом удивленно взглянул на ствол в руках и отшвырнул его в сторону, проводив взглядом. К людям во дворе пришло понимание происходящего, они в спешном порядке покидали двор, разбегаясь, как от прокаженного. Калиниченко это позабавило:
— Ну–ну, давайте… Вызовите милицию. Хотя ребята из Службы будут здесь раньше.
Он вдруг понял, что нечего стоять здесь, посреди двора, с дыркой в груди, теряя кровь и последние остатки разума. Надо было идти – туда, куда сказал Павел. Он, Калиниченко, перестал сегодня существовать, как звено цепи – да и сама цепь, похоже, накрылась медным тазом.
— Эх, Паша, ищи новые каналы, — произнес Калиниченко и нисколько не удивился, поняв, что не слышит своего голоса. Там, внутри, легкое превращалось в маленький кровавый мешочек, поджатый к ключице, воздуха не хватало все больше и больше.
Калиниченко повернулся и пошел туда, куда вела единственная сейчас в его жизни дорога. Он был уверен, что дойдет, потому что куча флешек в кармане придавала ему силы.
Через пару минут он увидел бомбоубежище. Огромный курган земли, насыпанный посредине пустыря, венчали вентиляционные шахты. Калиниченко подошел к дверям, оперся окровавленной рукой на створку; замок с кодом был на прежнем месте.
Он трясущимися пальцами провернул кольца сначала один раз, потом, спустя две секунды, второй. Он чувствовал, что за ним наблюдают, только не мог понять, откуда – видеокамер нигде не было видно, да их и не могло быть.
Дужка замка клацнула и ослабла, потом сама, будто не была стальной, поползла, давая возможность открыть одну из створок. Из последних сил Калиниченко толкнул ее, вошел в темноту, прикрыл за собой и нащупал справа дверную петлю.
