— Почему? Разве они не смертны? Ведь страх именно перед смертью заставляет людей быть покорными.
— Смертны все мы. Просто есть предназначение. И они следуют ему, даже если придется умереть. Поверь, я не принадлежу к их числу, я просто делаю свою работу, потому что они хорошо платят – именно поэтому я не предам их, даже если Служба даст вдвойне.
— Не понял, — недоверчиво наклонил голову Калиниченко. – Если дело в деньгах – то почему не взять в два раза больше?
Павел усмехнулся.
— Проверяешь? Небось, до сих пор обижен на меня за то, что я тебя тоже проверял? Все дело в том… Те деньги, что они заплатят мне, пойдут на венки и оркестр. Служба не идет на компромиссы, это уже проверено.
— Кем?
— Теми, чьи оркестры уже отзвучали.
Он вышел в другую комнату, вынес очередной пакет; Калиниченко положил его в сумку, встал и отправился на задание…
Сердце колотилось внутри, раскачивая тело. Переложив пальцы на стволе поудобнее, Калиниченко глушителем поворошил горящую кучу листвы, с радостью заметил в ее глубине покореженные пластиночки, выпрямился и, машинально прижав ладонью тот карман, где хранились оставшиеся карты, побежал.
Перескочив маленький заборчик возле памятника, он оказался на неширокой улице, примыкающей к проспекту. Сквозь еще не ставшее тяжелым дыхание он бормотал себе ориентиры, по которым предстояло двигаться.
Павел после того разговора не вызывал его к себе недели три, если не больше; то ли с работой не ладилось, то ли заказчики не выходили на связь. А когда условный сигнал все–таки пришел, и Калиниченко оказался снова в квартире у Паши, тот безо всяких предисловий объяснил ему, что цепь – под угрозой. Складывалось впечатление, что еще в прошлый раз он чувствовал опасность, но вот решил предупредить о ней только в тот момент, когда чувства стали более реальными и ощутимыми.
Он очень нервничал тогда, беспокойно выглядывал из–за штор, рассыпал горсть карт по полу и собирал их трясущимися пальцами. Калиниченко смотрел на него непонимающими глазами и думал о том, что очень уж скоро их игра в «Зарницу» стала похожей на Сопротивление времен Второй Мировой. А как хотелось еще поиграть…
В тот раз все обошлось. Он доставил карты Ирине, цепь в очередной раз сработала, информация ушла к заказчику. Калиниченко успокоился, но никак не мог выбросить из головы – да и не имел права – адрес, который знал теперь. Паша дал его на тот случай, если передать флешки будет некому.
Он как будто видел тогда мертвую Ирину, обхватившую дерево окровавленными руками, будто чувствовал, что страх и боль скоро придут и станут диктовать свою волю. И вот теперь, уворачиваясь от прохожих и перебегая дорогу перед отчаянно сигналящими машинами, Калиниченко думал, что Павел в те минуты был просто наделен даром предвидения.
Очередная машина клюнула носом, когда он рванул через дорогу во двор. Визг тормозов, многоэтажные матюги вдогонку. Черт с ним, главное, цел остался. Бежать, бежать!!!
Люди практически не обращали внимания на то, что у него в руке пистолет. Неотъемлемая черта больших городов – равнодушие к происходящему. Правда, временами эти самые равнодушные люди толпами окружали чьи–то растерзанные тела, чтобы вдоволь поглазеть на чужие страдания, но только не сейчас. Бегущий парень со взглядом загнанного волка их интересовал не больше, чем тараканы у соседа в доме напротив.
Где–то позади, довольно далеко, раздался очередной визг шин, впивающихся в асфальт. Преследователь тоже не особенно интересовался правилами дорожного движения, подрезая автомобили. Калиниченко боялся даже оглянуться, опасаясь того, что споткнется и потеряет драгоценные секунды. Вариант остановиться, спрятаться и выстрелить в спину приходил ему в голову, но он подгонял себя в беге, очень беспокоясь за груз, который нес сейчас. Ведь против него играл профессионал, который мог почувствовать ловушку за километр и обыграть незадачливого парня, вздумавшего сыграть со Службой в прятки.
Чья–то собака, носившаяся по двору, попыталась было рвануть за ним с громким лаем, хозяин одернул ее, вернул на место; но оскаленная пасть с капающей слюной придала Калиниченко такое ускорение, что он уже не чувствовал под собой земли. Он бежал, не замечая ни луж, ни тлеющей листвы, заботливо подожженной дворниками; он, как опытный шпион, уже когда–то проделывал эту процедуру – правда, шагом. Он изучил эту дорогу – на всякий случай, не мог не изучить. Слова Павла жгли его изнутри; он проходил этот путь, кидал взгляд на большой висячий замок с кодом, неслышно шевелил губами: «Сначала двести восемь, потом, через две секунды — пятьсот шестнадцать, потом уже там, внутри, нажать на стене вторую от верхней правой петли плитку…»
Он никогда не думал, что придется вот так – мчаться сюда, к спасению и себя, и информации, сжимая в руке пистолет, из которого только что ранил человека (а тот, возможно, уже умер…)
