— Ну, где же ты, где, ну… — пальцы скользили по кафелю; внезапно одна из плиток подалась в стену.
Снаружи дужка замка вернулась на место с сухим щелчком, кольца провернулись сами, не давая случайному человеку узнать хотя бы часть кода.
Калиниченко оказался в полной темноте. Глаза сами собой закрылись, не было никакой возможности разглядеть в этом мраке хоть что–нибудь. Нашарив стену тоннеля, ведущего немного под уклоном вглубь, он прислонился к ней всем телом и медленно побрел, борясь с желанием лечь.
Иногда ему казалось, что он слышит чьи–то шаги, чьи–то голоса. Вот–вот кто–то покажется из темноты с фонариком, подхватит его за руку, отведет… Куда отведет? Что там ждет его? И кто?
Что–то изменилось в воздухе. Какой–то запах… Внезапно ноги потеряли опору. Лестница. Калиниченко нащупал первую ступеньку, шагнул и стал считать ступени вслух. На сороковой у него закружилась голова, он резко, против своего желания, сел и прислонился к стене спиной.
— Эй… — позвал он в темноту. – Хоть кто–нибудь… Я же не мог прийти сюда зря.
Тот запах, что поднимался откуда–то снизу, стал сильнее. Калиниченко пытался понять, что это такое, но сравнить было не с чем – ничего подобного он никогда не нюхал. Что–то горько–сладкое, наплывающее волнами…
Он попытался встать, но не смог. Такое впечатление, что он лишился и рук, и ног. Никакая сила не могла поднять его; он пару раз схватил ртом воздух, боль заставила застонать.
— Ведь я же не мог… Зря.
Он вытащил из кармана пару флешек, сжал их в кулаке, закусил губы и тихонько вздохнул.
… Когда внизу расцвело пятно света, Калиниченко был уже мертв. Рука с зажатыми в ней флеш–картами упала, раскрыв ладонь. Прислонившись к стене, он сидел и ждал…
Человек осторожно приблизился к нему, освещая фонариком безжизненное лицо; луч скользнул на грудь, на рану, потом наверх, отметив кровавую полосу вдоль стены.
— Прости, — шепнули губы. – Поверь, мне жаль…
Он посветил вокруг, подобрал с пол упавшие карты, потом аккуратно вытащил из кармана оставшиеся; из внутреннего кармана пиджака достал студенческий билет, прошептал про себя имя.
Присев на ступеньку рядом, человек помолчал, думая о чем–то своем; тяжкий вздох горечи завершил его раздумья. Он встал и принялся спускать вниз, туда, куда должен был отнести доставленный груз.
Запах, горько–сладкий, с каждой ступенью становился все сильнее. Человек, достигнув последней ступени, толкнул обеими руками бетонную дверь бомбоубежища и оказался в зале, освещенном десятками свечей. Несколько человек по краям зала стояли, склонив головы. На стенах были развешаны иконы, горели лампадки; голубой дым ладана, местами густой, а кое–где рассеивающий, пахнущий так сладко и горько, стелился меж колонн, упирающихся в потолок.
Человек подошел к алтарю, протянул облаченному в рясу служителю флешку. Тот вынул из–под рясы «Палм», вставил карту и глядя в экран, стал читать:
— Ныне приступих аз грешный и обремененный к Тебе, Владыце и Богу моему; не смею же взирати на небо, токмо молюся, глаголя: даждь ми, Господи, ум, да плачуся дел моих горько…
А человек, доставивший карту служителю, отошел в сторону; ему надо было поставить свечу за упокой раба божьего Сергея.
Они жили в мире, где религия была официально запрещена под страхом смертной казни, вот уже шесть лет…
КОНЕЦ
«Вчера посмотрел «Ночной Дозор». Нет, я, конечно, его читал. И «Дневной» тоже; а вот неделю назад купил «Сумеречный», только руки все никак… И, думаю, вряд ли дойдут.
Сложно все это рассказать.
Но придется.
Помните саму книгу – тема равновесия и контроля проходит через нее красной нитью. Философия, не самая понятная, да и не очень толковая по сути, ничего не объясняющая, а лишь говорящая тебе (если ты, конечно, склонен верить подобной чуши) – «Помни – где–то есть люди, защищающие тебя от зла, мрака и боли; люди, принимающие на себя удар; люди, живущие этим и ради этого».
Где–то есть люди…
Наверное, я начинаю не с того. Опережаю события. Хотя нет ничего хуже хронологии, слепого следования времени и фактам. Разве не интересны, не интригующи голливудские фильмы, прерывающиеся на прошлое, будущее, на параллельные и виртуальные сюжетные линии? Еще как! Примеров масса – «Подозрительные лица», «Шоу Трумэна», «21 грамм»… Я всегда любил фильмы, в которых понятно, о чем идет речь, только в последние двадцать секунд; вот только весь фильм чувствуешь себя полным идиотом…
Я готов, как никогда, к тому, чтобы попытаться насытить свой дневник сюжетной линией, перекрестиями прицелов и словесных баталий, чудесами и буднями – готов претендовать на нечто, напоминающее «Ночной Дозор». И при этом очень не хочу оказаться вторичным, оказаться вялым, безвкусным подражателем.
Не хочу оказаться выжатым и вновь опущенным в воду пакетиком чая.
Хотя… Как сказать, как сказать. Выжатым… Пожалуй, этого у меня не получится – даже если я очень постараюсь.
Из моего пакетика всегда выйдет неплохая заварка.
