— Уже не завтра – сегодня, — ответил ему, не поворачивая головы, Ливанов. – Будет война. Маленькая война. Политика, с этим ничего не поделаешь. Я один из посвященных. Я отвечал… И пока еще отвечаю за ментальную составляющую. Мое спецподразделение будет воздействовать на людей с помощью генератора.
— Какая к черту война?! На дворе двадцатый век, Москва, о чем вы говорите?! – Тушин вплотную приблизился к Ливанову, но тот уже и не делал попыток отступать.
— Я же говорю – политика… Еще полвека потом никто не разберет, кому и что было надо. Сидите завтра дома – и все обойдется.
— Уже ничего не обойдется, уже есть жертвы, разве вы не понимаете?! – Тушин не находил себе места.
— Это – не жертвы, — изменившимся, каким–то чужим голосом произнес Ливанов. – Это – ничтожная толика… Никто и не заметит… Завтра у Дома правительства будет бойня. Я давал присягу. Я не смогу уйти так, как они – у меня не хватит сил. Отойдите, — и он повел стволом в сторону Тушина.
— Петр Михайлович, лучше отойдите от этого сумасшедшего! – крикнул со своего места Смирнов.
— Вот–вот, Петр Михайлович, он дело говорит, — Ливанов усмехнулся. – Отойдите – а я буду заметать следы.
Едва Тушин отошел в сторону, генерал поднял автомат и выпустил очередь в носилки у дверей. Грохот автоматной очереди заставил людей с улицы вбежать внутрь. Ливанов остановил их жестом, отрицательно покачал головой, потом продолжил. Пули рвали форму на милиционерах, гнули и вколачивали в тела значки и ремни; Тушин заметил, что генерал старается попасть им в головы. Через минуту магазин кончился; стало тихо.
В ушах тихонько звенело. Петр Михайлович подошел к носилкам, посмотрел. Понять, от чего погибли эти люди, патологоанатому было бы нетрудно. Ни одна рана не кровоточила, любой студент догадается, что они нанесены после смерти.
— Врач – поймет, — угадал мысли Ливанов. – В крематории разбираться не будут. А эти, — он кивнул на трупы на столах, – их я заберу в мешках. Эй, где вы там? – позвал он остальных. – Выносим. Кто–нибудь догадался вызвать грузовик?
Пока трупы выносили, оставляя на полу брезентовые лохмотья от простреленных носилок, Ливанов отошел в сторону и позвонил кому–то по сотовому.
— Я думаю, имеет смысл расстреливать трупы, которые будут сегодня на площади… — говорил он в телефон. – Кто там будет разбираться, от чего они умерли… Да, если что–то пойдет не так, мы поднимем мощность до критической… Готовьте крематории, ставьте там своих людей, которые не будут задавать вопросы… Я готов. Приказывайте.
И они все ушли. Во дворе рыкнул грузовик, увозя в кузове в пекло крематория тайну существования страшного оружия.
Тушин заложил руки за спину и принялся расхаживать вдоль столов, пиная звонко бряцающие на кафеле гильзы.
— Надо бы прибрать, — сказал он. – Завтра не объясним никому, что здесь было.
— А на полу? Там, где носилки стояли? Там же кафель расстрелян, — Смирнов подошел поближе, носком ботинка пошевелил осколки.
— Завтра… Я думаю, что здесь завтра будет много работы, — Петр Михайлович повернулся к Венечке. – Ночной работы. Что там сказал Ливанов? «Сидите завтра дома – и все обойдется»… Ты едешь? Я подброшу, если хочешь.
Смирнов кивнул, продолжая смотреть себе под ноги. Потом он наклонился, поднял одну гильзу и сунул в карман халата.
— На память, — сказал он сам себе. – О третьем октября одна тысяча девятьсот девяносто третьего года. Вы будете сидеть дома?
— Не знаю, — сухо ответил Тушин. – Вряд ли. Ливанов же обещал. Ночная работа…
Они переоделись, сели в машину Тушина и уехали в ночь.
А где–то уже грохотали танки…
Собеседник выглядел как–то странно. Поначалу у Романа сложилось впечатление, что он нездоров – уж больно мрачно, серо и скучно он выглядел. Какой–то растрепанный воробей с взъерошенными волосами, потухшим взглядом, перекошенным ртом… Какой–то больной уродец, одним словом.
Тихонько постукивая пальцами по выдвижной полке для клавиатуры, Роман незаметно косился в сторону собеседника, который несколько минут назад представился как Ингрем. «Ингрем… — хмыкнул про себя, выслушав это то ли имя, то ли ник. – Прямо как пистолет…»
Легонько погладив средним пальцем клавишу пробела, Роман решился наконец–то взглянуть Ингрему прямо в глаза. Тот ответил ему тем же, на мгновенье перестав быть чем–то безликим. Взгляд стрельнул любопытством, ожиданием, пониманием. Но лишь на мгновенье.
Спустя секунду Ингрем опять стал тем, кем был – какой–то пародией на человека. Он опустил глаза куда–то себе под ноги, закусил губу и задумался о чем–то своем.
— Зачем пришел? – спросил Роман. – Тебя Дьяченко прислал?
Ингрем отрицательно покачал головой.
— Тогда кто? Стрельников? Перов? Кто тебя навел?
— Я не знаю людей, которых вы называете, — тихо ответил Ингрем. – И не понимаю, почему вы говорите «навел». И еще… Я не понимаю, почему вы говорите мне «ты». Мы с вами не знакомы… Настолько, чтобы… Извините, но… Я хотел сказать…
