Ему говорили об этом. Намекали, упрашивали измениться, подталкивали к решительным шагам — бесполезно. Таким тихим, по жизни вялым и безынициативным он был всегда — сколько себя помнил. Наверное, с детского садика, где его вечно обижали, подставляли, пинали, отбирали конфеты и игрушки — а он все это терпел, глупо улыбался и даже почти не плакал. Подумаешь, сломали колесо на грузовике? Ну и что, что порвали чуть ли не в клочья рубашку?! Он сносил все.
Потом случилась школа. И его настигла судьба «ботаника». Учился он отлично — просто праздник какой–то. Учителя не могли нарадоваться на Витю, ставили всем в пример и выбрали его маму в родительский комитет, от чего она была совсем не в восторге. Вот так родители несут на себе груз детских талантов — как чемодан без ручки. И нести неудобно, и бросить жалко.
Одноклассники рвали его мозги на части — дать списать надо было едва ли не половине класса. Успеть решить и свой вариант, и чужой, да ещё и раздать свои черновики всем, кто в них нуждался — задача, согласитесь, не из легких. И даже если поначалу учился он, в принципе, ради знаний — то после первого синяка под глазом от тех, кому он не успел помочь, он стал учиться и ради собственного здоровья. Обычно это приносит еще большие плоды.
Не стал исключением и Корнеев. Чтобы не нарываться — он делал все, что его просили. Решал контрольные, домашние задания, делал лабораторные по физике, потом пришел черед информатики, химии и начал высшей математики. Если попытаться посчитать, скольких потенциальных идиотов он сумел вытолкнуть в большую жизнь, решив за них все и вся — то можно сбиться со счета. Он одинаково хорошо успевал — и по гуманитарным наукам, и по естественным, и по точным. Любой шепот типа: «Корень, а сколько будет, если вот с этим сложить?» всегда получал в ответ решение. Витя знал все про интегралы, кислоты и щелочи, про теорию относительности построение простейших алгоритмов, про то, как размножаются хламидомонады, и почему генетика раньше была запрещена.
Такие, как Витя, всегда есть в каждой школе. Не оскудела еще Русь — матушка талантами. Но сколько вокруг присосавшихся к чужому дарованию…
В какой–то момент — ближе к окончанию школы, когда остро встал вопрос о выборе профессии — Корнеев понял, что самым удачным будет путь программиста. И не потому, что он блестяще знал информатику в объеме школьного курса, да и дома был с компьютером на «ты». Окружающая среда заставила его алгоритмизировать все вокруг — в том числе и собственные знания для раздачи налево и направо. Никто и никогда не получил от него неправильного ответа. Он был логичен — до гениальности.
И куда же еще податься с таким пониманием логики?
Пожалуй, это был единственный момент в жизни, когда никто не взял его за руку и не привел куда–то, куда было нужно. В институт он пришел сам. И там он оставался самим собой.
То есть «ботаником».
Он писал все и за всех. Правда, тогда он уже научился выделять тех, кому стоит помогать, а кому нет — плюс ко всему, вырос он довольно внушительным, а то, что за такой внешностью может скрываться тихий и безобидный человек, угадать сразу было нельзя.
Поэтому в институте оказалось немного полегче. Не так много нахлебников. Да и принцип того, что дураки все–таки должны вылететь из альма–матер, был ему очень близок. И он не мешал им быть теми, кто они есть на самом деле — дураками.
Правда, где–то в глубине души он периодически укорял себя за то, что не помог — но эти укоры носили какой–то уж очень рабский характер; он старался от них избавляться, однако школьные корни давали о себе знать даже на последних курсах.
Даже когда его девушка — первая и единственная институтская любовь — ушла от него к другому, не такому умному и талантливому, но очень компанейскому парню, прекрасно разбирающемуся в клубной жизни, музыке и машинах — даже тогда он воспринял это как само собой разумеющееся. Словно и не надеялся изначально…
Наверное, именно тогда он погрузился в компьютеры с головой раз и навсегда. Мама поначалу тревожилась — но потом вид сына, все время сидящего дома за экраном компьютера или над конспектами успокоил ее — и она была даже рада происходящему.
— Ничего, все еще образуется, — говорила она соседкам. — Найдется для него и невеста, и друг, и работа…
И он сидел и ждал.
Невесту. Друга. Работу.
Процесс ожидания затянулся на пару лет после получения диплома. По каким–то причинам его способности никого не впечатлили — как это всегда было в стране, не любившей талантливых людей. Он присел на шею матери по полной программе — но в какой–то момент посмотрел на происходящее со стороны, и ему стало стыдно. Тогда первый раз в его голове родилась мысль — заработать денег.
