Нити ярче серебра полностью

Девять превосходно разыграли свои карты: музы бросили ей еще одну тайну, разгадать которую могли лишь они сами – зная, что она не в силах устоять. «Спроси: “Какую нить я перережу?” И мы узнаем. Узнаем, как ты покончишь с этим миром». Какая нить? Какой мир? Как покончу? Ио пришла за ответами, за ясностью, а вместо этого получила дурацкое стихотворение, прочтенное тысячей уст, и нелепое изображение собственного лица, написанное тысячей рук. В конце концов ей придется вернуться к ним – и музы это отлично понимали. Возможно, потому и отпустили ее.

Ио схватила Эдея за локоть.

– Может, стоит пойти назад?

– Ио, ты не должна попасться в эту ловушку. Они показывают тебе загадочное стихотворение и твой портрет – и вот ты уже готова все бросить и вернуться? – В его голосе звучали нотки раздражения.

– Там было мое лицо, Эдей. Я видела, как своими руками уничтожу мир.

– Это всего лишь предание. Красивая история, которую они тебе рассказали. Все это неправда.

– Почему ты так в этом уверен? Это же Девять.

– Они гадкие манипуляторши.

Подъехал очередной трамвай, и купол над их головами завибрировал. Станция «Модиано» располагалась на самом верху рынка. Мир, наполненный лязгом металла и стекла, – какая точная метафора: одно неверное движение, один-единственный толчок землетрясения или обвал здания – и Аланте рассыплется на миллион осколков. В эту минуту Ио чувствовала себя такой же хрупкой.

– Ты хоть понимаешь, что музы нам сказали? Они сознались, что заказали этих женщин – да так легко, будто это всего лишь какая-то налоговая махинация. Они не стали скрывать, потому что понимают: мы ничего не можем с этим поделать. Если мы обратимся к пиявкам или к газетчикам, знаешь, что скажут Девять? «Это было предопределено. Наши художники предвидели, что эти женщины опасны, а наш долг – защищать этот город», – он перешел на крик. – И никто и глазом не моргнет. Ни один человеческий судья никогда не посмеет предъявить им обвинение. Единственные, кто мог это сделать, – Орден Фурий – давно мертвы. Музы останутся безнаказанными, даже если злорадно ликуют, что приказали убить невинных женщин!

Лицо Эдея, казалось, состояло из одних лишь бровей – двух толстых прямых линий, яростно изогнутых над настороженными глазами. Когда они пробирались сквозь толпу, его взгляд метался от лица к лицу.

– У них сотни картин, на которых ты сжигаешь мир – весь мир, Ио, а не только Илы. Если они приказали убить тех женщин только потому, что просто сочли их опасными, то что, по-твоему, они сделают с тобой? Каков бы ни был ответ на тот бесценный вопрос, что бы они ни предвидели в твоей судьбе, думаешь, они отпустили бы тебя живой? И ты еще хочешь вернуться!

Ио опустила глаза и принялась разглядывать свои ботинки, мощеную улицу под ними, морскую воду, собравшуюся в расщелинах камней. На труп химерины – кальмара-мотылька, раздавленного и утратившего форму. Гнев Эдея не был направлен на нее, и все же он задел ее – попал в самое яблочко.

Он сказал:

– Кто-то неизвестный превратил трех женщин в кровожадных духов. А Девять, эти стервы, обладая огромной силой, огромными знаниями, вместо того, чтобы рассказать, как их спасти, изводят тебя каким-то мистическим пророчеством. Бьянка была права: единственный способ разговаривать с такими, как музы, – это приставить нож к их горлу.

Ио вздрогнула. Когда их разговор успел дойти до ножа у горла? Ярость забурлила в ней, превращаясь в неудержимый поток, и хлынула на Эдея.

– Вообще-то я такая же, как Девять, – рявкнула Ио.

– Я не… – Его хмурый взгляд мгновенно смягчился. – Ты не злоупотребляешь силами, как они.

– Но могу. «Она разрезает нить – и наступает конец света», помнишь?

– Они хотели напугать тебя.

– Что ж, им это удалось. И теперь я боюсь не только того, что мне предначертано ужасное будущее, – я боюсь, что однажды проснусь с ножом у горла.

Эдей остановился.

– Я совсем не это имел в виду.

– А что тогда?

– Что они злые. Те, кто накопил столько власти, что их некому поставить на место, – такие как Девять, пиявки и даже городской совет.

– Думаешь, твоя драгоценная Бьянка не такая злая, как все остальные?

– Она – необходимость, – с уверенностью ответил Эдей. – Такой тип зла нужен нам, чтобы выжить. И если это означает, что придется мириться с порочностью, так тому и быть.