Мать звонила друзьям. Полиса нет, операция платная. Миша заплатил. Спасибо тебе, Миша. Вот друг хороший, лет пять не видел, но попросили – и помог. Операция прошла впустую. Он ждал снов, но какие сны. Одна тоска. И после наркоза снова тоска, еще пятеро лежат рядом. Кто вы, человеки? Про кошек не хотел вспоминать, но ему про них советовали и не рассказывать. А зачем в двери во все стучал? Я не во все. Я только в одну. А зачем? Кризис, поссорился с другом, опять же Францеберия в беде. А кто такая Францеберия? Там одна. Не важно, устал, устал. Много работы. Неофициальной. То одно починить, то другое. А я же химик. Сколько денег просили, чтобы меня устроить, но поступил, диплом красный. Так ты химик или физик? Это уже на Страшном суде узнаем, а сейчас – давайте выпьем. Мы здесь все с разных фронтов, все с ранениями, и день рождения у меня. У кого? Да, у меня. Тридцать пять лет. Отец умер в тридцать восемь. Вот дожил до него почти, ездил к нему на велосипеде с электрички. Велосипед с собой. Синий, две скорости. Он один на даче жил. С кошками. Пять их было. Но о кошках не надо. Пропали, я не спас. Только руку вынес из огня, руку.
Хорошо сидели. Пока вечерний врач не пришел на обход, а в палате все шестеро отмечают праздник, и празднику нет конца. Врач стал делать замечания:
– Как вы себе позволили такое безобразие устроить?
– Я в его туалете не срал, – это Никита закричал, о своем, наболевшем. Врач не стал уточнять в чьем.
– Это что же? – возмущался, – всех завтра на выписку?
Но какая выписка? Все хромые, все убогие. На смерть. И меня на смерть. Но я не сдамся.
Срывал бинт зубами. Заковали руку, гады. Это вообще не я был.
А вас двое. На одного, пятеро на одного, сотня на одного.
– Да ничего он не болен. Не справляется с ответственностью. Он еще ребенок в свои тридцать семь. Поссорился вот с другом и не справился на эмоциональном уровне.
– А что, Никите – тридцать семь?
Так друзья Никиты потом говорили, когда передавали друг другу новость, из уст в уста. Сломал руку, пытался спасти каких-то котят, стучал во все двери в доме своем, денег нет, Миша заплатил за операцию, а он, Никита, устроил в больнице пьянку и дебош. И его в психбольницу упекли. И вот он в заточении. А у Максима новый проект намечается, и помириться они не могут. И Никита не слетел с катушек, это его всегдашняя инфантильность. Они все прошли психоанализ, а Никита – нет. А прошел бы, тоже был бы в строю. Такие дела.
А Никита и правда благостный, заискивающий, то же самое говорит – про инфантилизм. У меня, говорит Никита, было детство тяжелое. Отец рано умер, а его жена сгорела, буквально, себя сожгла, но это уже не совсем в детстве. Вот я и не справился с реальностью. А теперь учусь справляться.
Мать его навещает, читает ему записи из отцовского дневника, где про него, Никиту, написано, как он за ручку с этой актрисой ходил, оба еще тогда живые. Типун тебе на язык. Это я в переносном смысле. А в каком переносном? Долгих лет тебе, Никита, во здравии.
И еще вот отец пишет про четырехлетнего Никиту:
«Идем с Никитой по дорожке. Птица летит в небе, и не летит, а парит, как будто ее ветер носит, а она крылья разложила и лежит, как на воздушной подушке.
– Смотри, Никита, – я ему говорю, – птица летит.
Он сначала не увидел. Маленький. Я его на руки взял. Он увидел наконец и говорит: „Как самолет. Птица, как самолет. Только у птички крылья дрожат, а у самолета нет, летит, как треугольник“».
– Как треугольник, – повторяет сегодняшний, трид цатипятилетний Никита.
И со всем соглашается. Со всем.
Но еще он думает: вот я здесь, а вы все там, – и накрывает его печаль темными крылами, и под этими крыльями спит он всю ночь, а утром, утром – улетает эта птица, и не остается от нее ни одного воспоминания.
«А завтра поедем с Никитой на велосипеде на пруд, я для него приделал маленькое сиденье», – писал каким-то летом в дневнике его отец.
И правда тогда поехали. Все как обещал.
Марина приехала в Э. месяц назад, и соседи – Людольф и Паулейн ван дер Линден – успели выучить ее привычки. Марина выходила из дома в полдень и возвращалась к позднему ужину. Не включала музыку, не приглашала друзей.
Знали о ней немногое: русская, не замужем и детей нет. Худая, около сорока, с изможденным нервным лицом, веснушки пылью разбросаны по переносице и щекам. Пустой взгляд выпуклых глаз, словно блеклое небо за стеклом окна. Растрепанные светлые волосы, худенькие плечи и широкие лодыжки. Она носила расклешенные юбки, разноцветные гольфы над белыми кедами. Издалека ее можно было принять за подростка.
День за днем Марина просто бродила по городу. Ей все нравилось тут. Чистые улицы, брусчатые дорожки. Цветочные магазины с выставленными на улицу лотками и корзинами с луковицами. Красная и коричневая черепица на крышах домов блестела, как фасоль и чечевица на рыночном прилавке. Велосипеды, мосты, раскрытые ставни окон, катера, рыбацкие лодки и шхуны, вдоль канала отражения домов шпилями окунались в воду.
