Берет, берут, обнимают, жалеют, целуют, покрывают, щупают, щекочут, тормошат, задевают, доходят, входят, в живое, живет, во мне, в меня.
Молочное, сырое, влажное, горячее, течет, текло, пьет, пью, любит, она, любит, ее, люблю, говорю Я.
Мои родители познакомились в поезде. Ехали в одном купе, разговорились, мама была с сестрой.
Папа, стеснявшийся своего имени Василий, представился Владимиром и назначил свидание. Мама пришла на встречу, а папа – нет. Очарование от знакомства исчезло, и он устыдился себя, своей кое-какой одежды, а другой не было. Он был из бедной большой семьи. Отец его умер рано. Тринадцать душ детей. Шестеро из них умерло. Трое братьев и четыре сестры выжили. В пятнадцать лет уехал в Казахстан, поступил в училище, жил в общежитии, одна рубашка на выход, другая на все оставшиеся случаи жизни. Казахи невзлюбили приезжих студентов, затаили за что-то обиду, подкараулили папу, как самого слабого, и пырнули ножом, рассекли тазобедренную артерию. Его друг, односельчанин, такой же бедняк, сирота, продавал свою одежду, пока папа лежал в больнице, и на вырученные деньги приносил молоко и мясо. Папа выжил. И снова понеслась жизнь: армия, университет и вот – поезд.
Мама ничего этого не знала, просто не пришел на свидание. Не пришел и не пришел.
А через год она дежурила в больнице: ночь, тишина, покой. Звонили с подругой по случайным номерам. Попали в типографию, где папа подрабатывал после занятий в институте. Разговорились. Встретились, узнали друг друга. Мифический Владимир исчез из маминой жизни, а Василий стал мужем.
Мама родилась в русской деревне Русские Дубровки. Само название отсылало к лесам, но не к дубовым дубравам, а к березовым. А папа был из мордовской деревни Лесное Цибаево, на мокшанском Келгужа, березовый угол. Так сошлись два березовых края тогда еще Мордовской АССР в новый топоним моей жизни.
Наш семейный мир был перенаселен женщинами. Дедушка жил в окружении пяти сестер, трех дочерей (Надежды, Татьяны и Альбины, для нас просто Альки) и трех внучек: меня и моей старшей сестры Тани от Надежды, Наташи от средней дочери Татьяны, пока, наконец, не родился мой двоюродный брат Сережка. У Альки не было детей.
Моя сестра Таня была старше меня на девять лет, Наташа на три года, а Сережка младше на четыре.
У папы рано умерли отец и мать. Старшие братья выросли и уехали, когда он еще был маленьким. Его воспитывали сестры.
Все мужчины по ту и другую сторону рода были худощавы. А женщины как на подбор: кровь с молоком. Все земные заботы лежали на их плечах, надо было жить, кормить детей и мужей. Старшее поколение женщин – бабушки и прабабушки – ходили за грибами и ягодами, пекли хлеб и пироги. Среднее в дефицитные времена разыскивали, где бы что купить – летнее и зимнее, детское и взрослое и прочее, прочее по списку: книжки, колбасы, конфеты, сыр, даже консервированные ананасы. В провинции безнадежно пустые прилавки украшали только продавщицы, за всем насущным ездили в Москву. Мама, беременная мною, сумела приволочь из Москвы ковер. Они с тетей, вызвавшейся на подмогу, несли рулон по лабиринтам метро, как венецианцы украденную у греков гранитную колонну святого Марка. Пассажиры вагона, разделенные ковром, словно шлагбаумом, на две половины, волновались и ругались, тетя краснела от стыда, мама тоже. А что делать? Как жить без ковра? Когда по голому холодному полу маленькие дети?
Материальная сторона жизни затянула в свой омут и немногочисленную мужскую часть семьи, они трудились, обзаводились нужными знакомствами, забирали детей из сада, школы, но могли в любой момент ускользнуть из семейных оков к бесполезным друзьям и занятиям: дедушка любил рыбачить, папа читать, дядя увлекался фотографией.
Лишь мамы и тетки как будто отказались от всех земных удовольствий и только и делали, что бессрочно и бессменно несли вахту на семейном посту. Может быть, им хотелось удить рыбу, читать книги, вытянувшись на диване, презрев все домашние дела, фотографировать детей и пейзажи, носить красивые платья, лежать на пляже, слушать удары вспыльчивых волн о берег или тяжелое молчание реки, но они стирали, гладили, готовили, опять гладили, опять стирали, мыли посуду и полы, пылесосили ковры, выносили мусор и, обессиленные, ложились спать.
Два воспоминания уцелели в моей памяти от беспамятного раннего детства.
Первое – ирреальное. Просыпаясь среди ночи, я видела, как по противоположной стене комнаты беспокойно сновали трафаретные очертания бесполых силуэтов. Возможно, они были отражением людей, счастливо существовавших в другом мире. А может, это были души когда-то живших на этом свете людей, потерявшие выход в другой мир. А может, я видела чужие сны, а может, чьи-то оставшиеся без носителя воспоминания. Мама безмятежно спала на соседней кровати.
