У дедушки было пять сестер – Клавдия, Татьяна, Нина, Анна и Екатерина, умершая совсем молодой от долгой и тяжелой болезни. Могила ее на деревенском кладбище сровнялась с землей, заросла травой, фамилия и имя навсегда стерлись с креста, и сам крест упал набок. Три другие с разной очередностью умерли уже старухами, а еще раньше разошлись жизнями. Анна уехала в Уфу, Татьяна и Нина направились в Москву, а Клавдия осталась в Русских Дубровках.
Московские тети между собой были совсем не похожи. Татьяна – круглая, румяная, с ямочками на щеках и локтях, а Нина – худая, седая, с резким голосом. Я почему-то боялась ее сухости, пепельной седины волос и глаз. Впрочем, видела я их только в детстве. Мама привела меня к ним в гости и оставила на несколько часов.
Помню эту встречу какими-то фрагментами. Вернее, вся встреча и есть один из сохраненных в памяти фрагментов.
Квартира – большая и холодная, в какой-то из комнат стоял огромный книжный шкаф, насупленные спины книг под нависающими потолками полок, и голос, строго произносящий: за корешки не вынимать. Все остальное – тьма и полумрак, и в этой череде сумрака и полусвета переливается нежным светом лишь комната с игрушками.
Тети пили чай на кухне. Их я тоже вижу сквозь туман забвения, словно и кухня, и они сами, и чашки их в руках стерты до еле различимых очертаний и изъяты из этого мира. Я играла одна в волшебной комнате и мечтала, чтобы все куклы были моими, а мама ходила по магазинам.
Куклы были новые, с фарфоровыми лицами, отсвечивающими неживой гладкостью, и я гладила их по нежным холодным щекам. Какие-то куклы стояли в стеклянном плену закрытых дверок шкафа и были недоступны мне. Была среди них Мальвина с голубыми волосами цвета утреннего моря.
Мир кукол был безмолвен, и я слышала, как мой голос наполнял его и не мог наполнить. И комната, заткнутая пробкой безмолвия, перестала сиять для меня, словно ее свет погасили.
Я выходила на кухню, к тетям. Я хотела слышать живые голоса, но они переставали разговаривать и вопрошающе смотрели на меня, угощали леденцами, и я, зажав в руке полученную дань, возвращалась обратно в комнату.
Кажется, в один из таких моих приходов тетя отворила волшебную дверцу шкафа и достала одну куклу из заточения. Но тут в комнату вошла большая, выше меня ростом, собака, и кукла тут же утратила очарование. Я услышала собаку по дыханию и почувствовала особенный ее запах, теплый, как у дедушкиного тулупа. Она дышала мне в спину. Она просила леденцы, в прозрачных фантиках, гладкие, словно зализанные морем разноцветные бутылочные стеклышки. Я прятала их за спину, а собака грустно и прямо смотрела на меня, не выпрашивая, а прося. Мы молчали, но мир заполнялся чем-то теплым, чем-то не имеющим аналога, заменителем слов, чем-то странным, словно шершавыми разноцветными гусеницами, и я чувствовала, что знаю этот мир.
Леденцы она слизывала с руки коралловым языком, – так волна смывает все следы на песке, и моя ладонь была теплой и липкой, словно покрытая живой дышащей пленкой; тепло пленки быстро остывало.
Я гладила собаку по спинке, бокам и животу. Живот под моей рукой дышал особенно нежно, какими-то легкими слезами, росой, так плачет облако, касаясь брюхом верхушек гор.
До сих пор помню запах собаки, цвет ее шерсти, перелив шоколадных глаз.
Скоро вернулась мама, и моя душа – огромная, заполнившая все мое тело в тетиной квартире – вдруг уменьшилась, слилась с маминой, с зеленью дворов, вкусом мороженого, парком, метро, всеми теплыми, вонючими, сладкими запахами улицы и перестала существовать.
С той встречи меня преследует ощущение мягкой замшевой кожи под ладонью, почти горячего тепла крови, бегущего под ней.
– Мама, ты помнишь, у тети Нины была собака?
– Да. Маленькая, черная. Как звали, только не помню.
Мы идем по какой-то неопознанной земле, трава высокая, нам по колено, мы идем сквозь нее, но мама вдруг останавливается и кладет на чей-то крест конфетку.
Моя мама работала врачом «Скорой помощи». Она брала меня с собой, если у папы или Альки были ночные смены.
«Скорая» находилась в пятиэтажном доме на первом этаже, в обычной трехкомнатной квартире. Диспетчер, женщина в серой шали на плечах и с грубым голосом, казалась мне старухой, а было ей не больше сорока.
Часов до двенадцати на «нестрашные» вызовы я ездила вместе с мамой. Ждала ее в машине. Помню смутно темную ночь, запах бензина, лекарств, разговоры полушепотом. Потом меня укладывали спать на кушетку. У меня была своя домашняя подушка и одеяло. По квартире ходили все время, звонил телефон, усталый голос диспетчера принимал вызов: бригада такая, приготовьтесь. Вечно кипел чайник. Где-то ночью мама приходила и ложилась рядом, но снова звонили, заходили в комнату. Она вставала, уходила – и так до утра. Мама потом вспоминала, как на карьере засыпало песком двух мальчиков девяти лет. Как откапывали, смотрели на часы, понимая, что все, все, конец, и все-таки одного удалось спасти.
