Мужчина, когда его фотографировала спутница, распрямил спину, выпятил грудь. Оставшись в одиночестве, сразу сгорбился. В унынии смотрел на море. Снова расцвел, когда его попросили позировать. Словно камера телефона лечила его невидимыми волнами, отлаживала кожу, заряжала тело на новую жизнь.
Три девочки-гречанки, тоненькие, подпрыгивали на волнах, пели песни. За ними, на втором плане, три дамы, около шестидесяти, качались вперед-назад, громко переговариваясь между собой.
Все тоненькие девочки превращаются когда-то в больших говорливых косматых гречанок, а потом усыхают до тоненьких курчавеньких старушек. Три женщины были уже на подступах, но еще и не близко, к последнему перерождению. Они поправляли шляпы, стоя по грудь в море.
У одной была белая шляпа, у другой – черная, а у третьей шляпы не было совсем.
Все вспоминаю так и не купленное кольцо с жемчужиной на серебряном цветке и другое, огромное, как кокон, из синих блестящих ниток.
Почти все греческие пожилые женщины носят короткие стрижки, более пожилые перевязывают волосы косынкой, а деревенские старухи закрываются черными платками. Молодые женщины – густоволосые, волосы у них блестящие, распущенные, редко у кого собраны в хвост или пучок. У девочек крупные кудри на концах волос переходят в мелкие завитушки. Дамы всех возрастов – смуглые, черноглазые. У молодых женщин – тонкие талии, худые руки и широкие бедра, старухи – широкие сверху донизу, девочки – худенькие, как деревца.
Семья – бабушка в черном закрытом купальнике, ее взрослая дочь и шестимесячный сын дочери. Бабушка расстилает полотенце и кладет малыша, он лежит, не капризничает, хватает ручками ножки. Взрослая дочь все время курит и мрачно смотрит по сторонам. Они принесли с собой черную сумку с толстыми ручками, оранжевый круг. Бабушка достает из сумки хлеб, термос, сыр, помидоры. Как проста жизнь, если смотреть на нее со стороны, сидя на шезлонге. Но сколько за внешним – невидимого. Слезы, истерики, ненависть, ссоры, драки, безденежье, страхи – смерти, болезни, старости, болезнь, смерть, старость. Все это ходит с человеком, но временно отступает, когда он заходит в воду, бежит на волну, плывет, пьет «Фредо капучино», смотрит на ребенка, смотрит на море, улыбается, но потом возвращается, обязательно возвращается, встает за спиной темным холодом, темной водой и молчит.
Под темным слоем воды – зеленое плато водорослей. В длинных тонких травах прячутся маленькие рыбки. Между островками водорослей – белый песок, камни. В Элунде высоко над морем стоит монастырь, и с его смотровой площадки можно увидеть останки ушедшего под воду древнего города Олуса. Кажется, что над городом вечная тьма воды. Холодная, синяя. Проплывают огромные рыбы, заслоняя серебряным брюхом слабый солнечный свет. Но за слоем воды – слой прозрачного воздуха, а над ним янтарного солнечного света, и еще один свет, а за ним еще и еще, и этому света нет конца и не будет.
Он и она. Она – в розовом купальнике, пышногрудая, мощнотелая, рыжеволосая, длинные наращенные ресницы увешаны стразами, как слезами, на спине татуировка. Она громко смеется, бросается с разбега в море, зовет его уже из глубин к себе. Но он предпочитает быть ближе к берегу, весь в татуировках, мощный, молчаливый, смотрит вдаль. Около их шезлонгов белые пакеты с пивом. Запасы пополняются каждый час. Он идет лениво по греческой пустыне. Она ждет его возвращения, словно Пенелопа Одиссея. Мы с сестрой прозвали их жизнерадостными. Но их жизнерадостность закончилась на третий день отдыха. Она больше не бросается в воду, лежит на шезлонге, обмотав голову белым полотенцем, поверх полотенца черная широкая шляпа. Он более крепок. Между собой уже не разговаривают. Он по-прежнему лежит на песке возле берега, и его омывают волны. Девушки оглядывают его, он их. Уходя с пляжа, он идет впереди налегке, а она несет его и свое полотенца. Он знает, что у него все может быть прекрасно и без нее, а она – что у нее так быть не может.
