Злые языки поговаривали, что свои товары Мария любит куда больше, чем собственных детей, но знайте, что все это была ядовитая ложь, порожденная желчной мелкой завистью. С мужем ее связывала любовь практическая, прочная, как добротный дом, который они возводили по кирпичику, а торговля была самой ее сутью, струнами ее души; но только с рождением сыновей она поняла, что значит иметь сердце — и никогда, ни на минуту не забывать об этом. При взгляде на старшего, тринадцатилетнего Хорхе Уго, Мария переполнялась гордостью от того, что ее сын так красив и ловок, но в то же время и горечью — от того, что по возрасту он, оставаясь почтительным к ней, больше не так ласков, как прежде. Бесстрашные и любопытные десятилетние близнецы Диего и Мануэль заставляли сердце трепетать от страха и болезненно замирать от нежности, когда они обнимали ее перед сном.
И, конечно, оставался Алехандро, mi niño*, как нежно называла его Мария, в силу своего четырехлетнего возраста искренне привязанный к матери. Ее первую он звал по утрам, к ней тянулись его неловкие маленькие руки, к ней же был обращен его плач и смех. Она таяла, когда Алехандро прижимался к ней и тихо сопел, убаюканный ее пением — может, не идеальным, но всегда вызывавшем улыбку на круглом румяном лице. Иногда, касаясь губами мягких волос на затылке своего niño, Мария чувствовала глухое, болезненное сожаление о том, что он слишком быстро растет, и скоро наступит время, когда он не будет в ней нуждаться.
Но эти опасения вскоре развеялись, подавленные настоящим страхом, — по югу прокатилась эпидемия испанки и, за двое суток оставив Марию вдовой, напоследок коснулась своей заразной рукой и Алехандро.
Он лежал перед ней, совсем хрупкий, без привычного румянца, и в неровных отблесках лампы Мария видела, как спутались на промокшем от пота лице темные завитки волос. Каждый взрыв кашля, беспощадно сотрясавший маленькое тело, был настоящим мучением — она до крови кусала губы, с отчаянной надеждой глядя на изможденного молодого доктора, склонившегося над постелью — того самого, что меньше двенадцати часов назад проиграл в борьбе с болезнью жизнь ее мужа.
— Вы поможете ему? — глухо спросила Мария, когда осмотр был завершен. — Я заплачу за все лекарства, за все, что вы сможете сделать — только спасите!
— У него испанка, сеньора. Я не стану обещать вам чудес, — устало ответил доктор. — Я видел, как люди выздоравливали, когда не оставалось надежды, и видел, как здоровые, крепкие мужчины сгорали от этой болезни в считанные часы, — он дружески сжал ее плечо. — Молитесь, сеньора, и может быть, Бог поможет ему.
Молитва! Это мысль обожгла Марию. Бог справедлив, рассудила она, и он не заберет у нее любимого сына, тем более так скоро после смерти мужа!
Поручив сыновей заботам добросердечной соседки, она поспешила в церковь. Народу там собралось прилично — и это несмотря на рекомендации управы избегать общественных мест! Но ведь куда еще, горько подумала Мария, могли отправиться эти люди? Многие были знакомы ей — молился старик Новакович, похоронивший вчера единственную внучку, плакала и громко шептала имя своего жениха юная Эстефания Кортес, ждал высшей милости Дейви Стивенс, потерявший за неделю почти всю свою семью — от прабабушки Сары до новорожденной дочери, которую еще не успели крестить.
Мария неторопливо прошла меж рядов, отвечая на соболезнования и сама расточая их налево и направо, и, наконец, увидела падре Гайона. Его лицо было таким же желтым и постаревшим от усталости, как и у доктора; блестящие глаза глубоко запали, и из-за этого взгляд, обычно полный силы и ласкового внимания, теперь показался Марии пугающим.
— Благословите, падре, — попросила она и после должного ответа, не стараясь скрыть муку в голосе, продолжила. — Мой Алехандро серьезно болен, падре.
— Как многие, сеньора, — вздохнул Гайон. — Помолимся вместе, чтобы Господь дал вам сил выдержать это.
— Если я… — Мария решилась. — Если я поставлю свечу в человеческий рост — Господь спасет моего сына?
Падре взглянул на нее удивленно.
— Сеньора, это не то, чего ждет от вас Бог.
— Я закажу свечу высотой в собственный дом! — горячо зашептала Мария. — Я буду жертвовать вашей церкви половину выручки каждую неделю, пока Алехандро не исполнится двадцать! Почему, почему вы не хотите помочь мне, падре?
— Это не в моей власти, сеньора, — твердо ответил Гайон. — Господь не ведет переговоры, сделки и хитрости — удел нечистого, происки диавола. Я же могу помочь вам лишь в одном — перенести испытание, уготованное вам. Молитесь, надейтесь и уповайте на милость Божью — но будьте готовы к тому, что его воля непостижима.
Он сжал ей руку и приступил к молитве; и, хоть Мария послушно присоединилась к нему, сердце ее было неспокойно. Она молилась горячо и неистово, и, вопреки советам падре, не жалела обещаний: ведь сейчас ей не нужна была ни призрачная надежда, ни смирение — только спасение сына от мучительных объятий болезни.
