Потом Светочка выросла, стала острой, костистой, неласковой, не хотела больше быть ни цветочком, ни свисточком, ни даже Светочкой. «Я теперь Лана, — сказала она, — мне это имя нравится больше. Мам, пожалуйста, зови меня так». Это имя казалось каким-то чужим, нерусским, её нескладёхе это имя не шло, как одежда не по размеру. Но на Свету она теперь огрызалась, глаза пучила, так что около лет семи уже Любовь звала дочь Светланой. Это имя тоже было почти чужое, холодное, безликое: так могут звать телефонного оператора, продавщицу, парикмахершу, кого угодно. И Светланино «мама» казалось таким же холодным, неживым. Просто жили зачем-то друг с другом две одинокие женщины, ничем особенно не связанные.
Наверное, и в этот санаторий надо было ехать Любови одной, предлагала же Светлана, мол, давай я тебе одной оплачу, а сама дома посижу. Так нет же, совесть глупая заела, стыдно стало одной за Светланины деньги. А теперь вот мучились обе, и неприятно было постоянно видеть рядом это безброво-насупленное лицо.
Конечно, Любовь не воображала, что, не будь тут Светланы, Михаил мог бы обратить внимание на неё. Не мог бы. Она старая, со взрослой дочерью, неликвид. У Светланы-то уже последние годки молодости доживаются, что уж о себе говорить. Но только понимать-то Любовь всё это понимала, а сама была влюблена так, как с института не бывала — совершенно по-дурацки, по-девчоночьи.
Она посматривала на него каждый раз, когда они сидели вместе в столовой, а он смотрел либо в тарелку, либо на Светлану, и даже на процедуры старалась записаться на те же, что и Михаил, чтобы пересекаться с ним в очередях, а иногда, если повезёт, и в самом кабинете. Заговорить тоже пыталась много раз, правда, каким-никаким успехом пользовались у него только разговоры о Светлане. Что о ней ему говорить, Любовь особенно не знала — пробовала как-то утешать, мол, вы уж не переживайте, что она вам козью морду делает, такая вот уж она уродилась… Веселее от этого Михаил, конечно, не делался, и жалко было смотреть на то, как у него при одном только взгляде на Светлану мучительно краснели лоб и носовые пазухи, точно после прогревания.
Непонятно было, чем таким он для Светланы нехорош: мускулистый, с пропорциональным широким телом, приличный, незапущенный, видно, что не особо пьющий. И готов ради неё на всё — таскал ей цветочные веники, не бросал бессмысленные попытки разговориться, — а она всё воротила нос. И ещё непонятно было, почему у неё выросла такая дочь: некокетливая, с головой, вжатой в плечи, без косметики на лице. Да и на что там зариться-то было Михаилу, кроме нетронутого старостью тела?
Любовь как-то заранее вызнала, что первого августа Михаил уезжает, стала думать, что можно было бы сказать ему на прощание и как его утешить, но так и не придумала. Вечером тридцать первого июля она посмотрела телевизор, поразгадывала кроссворд и ничего не смогла угадать, потом стала пить чай и посасывать чайную ложечку, потому что ничего не было к чаю. Но и ложечка не отвлекала. Хотелось взяться за телефон, почитать, что там пишут про Пугачёву и какие выложили новые видео с рецептами, но она на отдыхе интернет не включала — какой тут отдых, когда излучение это в глаза идёт. В офисе начитаешься ещё про Пугачёву, строго сказала себе Любовь и взяла сама себя за руку другой рукой, чтобы не тянуться к телефону и мыслями тоже не тянуться к тому, к чему не надо.
— Михаил уезжает завтра, — всё-таки сказала она зачем-то вслух и тут же пожалела об этом. Светлана посмотрела на неё чужими усталыми глазами.
— Да и слава богу, — сказала она с раздражением. Она уже была в постели, её пушистая голова высовывалась из-за холма одеяла. — Он мне написал сегодня в вк, представляешь? Это просто жесть.
— Ну так ты и ответь ему, — Любовь старалась смотреть мимо Светланы, куда-нибудь в окно. — А то неприлично же.
— Неприлично написывать незнакомым людям. — Голова нырнула под одеяло. — Спокойной ночи, мам.
Ещё некоторое время Любовь сидела, бряцая ложечкой о блюдечко, и смотрела, как дрожит одеяло от дыхания Светланы. Потом она встала, взяла Светланин телефон и зашла на сайт «ВКонтакте».
Раньше она никогда не трогала вещи дочери, уж тем более не лезла в личное, и касалась теперь телефона осторожно, точно Светлана была сыщиком и могла вычислить её по отпечаткам пальцев. Она не знала, как вообще осмелилась написать ему от Светланиного имени, но понимала частью сознания, что задумала это сразу же, ещё до того, как взяла телефон, ещё до того даже, как уснула Светлана. Она и страха не чувствовала, когда печатала — одно только счастье, бесконечное счастье.
Потихоньку, чтобы не разбудить Светлану, Любовь стала собираться. Она долго выбирала, какое из двух платьев ей надеть, долго красила губы помадой у зеркала, потом стирала, красила другой. Из номера она вышла настолько тихо, насколько это было возможно на таких высоких каблуках.
