Жена говорила минут пятнадцать, в хорошие дни — десять. Миша не слушал и кивал, хотя и знал, что жена не видит. Ему иногда хотелось спросить, как там мама с папой, потому что сами они звонить не могли: папа новые телефоны не понимал, а мама вообще уже ничего не понимала. Всё было страшно, что жена и её мать обижают их, не меняют маме подгузник и не докладывают папе каши, но Миша не спрашивал, потому что знал, что жена всё равно, если что, правду не скажет, а вдруг потом ещё и сорвётся на стариков. Поэтому он про это просто тихо молчал, и, когда он думал об этом, ему делалось совестно, что он в санатории. Он давно уже сам не ездил отдыхать, только семье покупал путёвки — и сейчас бы не поехал, если б на работе не заладили, что надо пролечить осложнения после короны. Миша несколько дней отнекивался, но в душе ему тогда всё-таки захотелось отдохнуть — не от работы, от семьи.
В последний вечер он нашёл Светлану во «ВКонтакте» по редкой её фамилии и по фотографии. Просмотрел её страницу — там почему-то всё были картинки с котами и все с ошибками, и Миша поразился, неужели же Светлана не видит этих ошибок и не знает, что нет в русском языке слова «рыбовое», — и сообщества, на которые она была подписана: в кружочках-обложках всё были какие-то мультяшные рожи плоскомордых девочек или, опять же, коты, и ничего не было про женственность, материнство или политику, как у жены. Но Мишу и это ребячество не по возрасту не смешило, а будто ещё сильнее очаровывало. К тому же он тоже любил котов и в принципе не имел ничего против плоскомордых девочек.
Он долго, как школьник перед первым поцелуем, мялся, решался, а потом всё-таки написал ей в личные сообщения. Долго выбирал красивый смайлик, чтобы послать, — развязный кругляш, шлющий воздушный поцелуй, выглядел слишком пошлым, навязчивым, протягивающий ладошки для обнимашек кругляш казался похабно распустившим руки. В конце концов Миша остановился на котике с сердечками в глазах, потому что Светлана любила котов, и написал: «Привет)))) Как дела?;)»
Несколько часов он потом бегал к телефону и смотрел, ответила она уже или нет. Но его сообщение всё ещё висело одиноко на голубом фоне, нетронутое Светланой.
После ужина, когда время двигалось к десяти и Миша уже окончательно утратил надежду, телефон пипикнул новым сообщением. Светлана писала почему-то без пробелов между всякими точками и так далее, видимо, торопилась: «Привет. Как дела? Не хочешь, погулять сегодня?» Миша прочитал это и обалдел от счастья.
Они договорились на одиннадцать, но он зачем-то вышел раньше, ходил под фонарём и смотрел, как ездит по земле его длинная тень. Хотелось курить, но он так спешил, что оставил сигареты в номере, поэтому, чтобы обмануть мозги, слегка пожёвывал язык. Язык был невкусный.
Шло время, уже было одиннадцать, но Миша пока не волновался — десять лет назад жена объясняла ему, что девушки всегда опаздывают и если ты её за это упрекнёшь, будешь козёл. А Миша хотел быть не козёл. Скучно ему не было, потому что он всё думал и немножко волновался.
Потом уже наступило полдвенадцатого, и вот тут Мише стало неуютно. Вокруг не было ни души, только темнота, ветер и свет фонаря — раз вдали мелькнула какая-то фигура и скрылась среди деревьев, но там по силуэту сразу было видно, что не Светлана, и у Миши потому от этого силуэта даже сердце не трепыхнулось. Он слушал, смотрел, но больше по окрестностям ничего не шевелилось.
В двенадцать Миша всё ещё там стоял и так вертел шеей по сторонам, что заболела голова, а может быть, болела она и по другой причине. Очень хотелось, чтобы Светлана вышла откуда-нибудь из-за куста, вся неземная и загадочная, не осознающая даже, что опоздала, но Миша уже печёнкой чувствовал, что этого не будет. Он пытался писать ей во «ВКонтакте» много раз, но она уже не читала и туда не заходила.
К часу стало холодно, он перестал стоять и начал ходить. К двум присел на ближнюю скамью.
К трём он уснул и проснулся в четыре, обалдевший и усталый, беспокоясь, что мог за это время пропустить её.
К шести открывался магазин за оградой санатория. Миша пошёл туда, купил водки и напился.
Любовная жизнь у Любови была бурная, но несчастливая. Один урод, другой, третий: уроды отличались цветом волос, телосложением, любимыми словами-паразитами и способами мотать нервы, но от всех них было одинаково пусто и муторно внутри, и болело, и раздирало. Один из уродов оставил в ней кусок себя, а сам другим куском валялся на диване семь лет, пока она не нашла в себе силы выпереть его вон.
Дочка тогда была совсем другая — маленькая, тёплая, доверчивая, она подползала к материному краю кровати и тыкалась щекой в её плечо, повторяя: «Ты, мамочка, полюби меня, ты, мамочка, полюби меня». — «Да куда уж больше любить, Светочка, — шептала или, может, думала Любовь, засыпая. — Так, как я тебя люблю, тебя никто никогда на свете не полюбит. Светочка-светик, Светочка-цветочек, Светочка-свисточек…»
