«Нет, а он меня любит, — подумала про Митюшу. — Мой сыночка единственный, сам не знает, а любит… И Ладушка то же самое. Девка жалостливая, только больно опыту мало. Ой, лишь бы только не ссорились они из-за меня, кто из них правильней любит…»
Потом стала она думать про Андрюшку: правильно Митюша его прогнал или нет? С одной-то стороны, она сама от Андрюшки доброго не ждала, присосался бы да и стал деньги сосать, как вся их братия. А с другой стороны, такое чувство было у неё, как будто этот Андрюшка — нелепый, неприятный — единственный её по-настоящему видел и её самое нутряное знал. Может, и правда она ходит по времени? Как тут разберёшь.
Ночью пришёл опять мужичок, улёгся рядом. Как ни силилась Тамара Петровна разглядеть, кто это он такой, — не удавалось. Было в нём будто что-то и от Андрюшки: длинный, ногастый, только весь какой-то усохший, а Андрюшка — тот был не такой. Лицо он прятал, зарывал в кровать — не рассмотришь. Стало Тамаре Петровне сложно с ним лежать — он хотя и не возился, зато похрапывал, — так что она встала с постели и пошла по времени, и его непроницаемо-чёрные стены расступились перед ней.
Пришла Тамара Петровна в комнатку-клетку: половина занята диваном, другая — телевизором. В углу, под торшером- фонарём, стояла кроватка ребёнка. Тут же, в кроватке, поверх младенца валялись его игрушки-кубички: ползать-то ему было негде, пола на младенца не хватало. На диване сидела какая-то девица — видать, мамаша, — и с ней обладатель аккуратной бородки. Сидели они по разным углам, молчали. Потом девица всхлипнула недодушенно, и в Тамаре Петровне сердце трепыхнулось — не по виду, так по звуку узнала она свою Ладушку.
Сколько же это ей лет, батюшки? Двадцать как минимум есть, а то и к тридцати идёт. Голова не зелёная уже — как в детстве, рыжеватенькая, с серебристыми полосками ранней седины. На носу очки — досиделась, значит, за телефоном своим. Стёкла удлинённые, в тонкой оправе, а за ними невесёлые глаза в кустах ресниц. Ногти тоже длинные, прямоугольные, как девятиэтажки, нервно по локотку дивана стучат.
Стала потом Тамара Петровна смотреть на того, с бородкой: в бородке прятался у него некрупный рот, и одна губа с тревожностью ела другую. Пальцы у него были широкие, как два Ладушкиных, ладони по дивану распластались всей длиной, как прибитые. Сам он весь смотрелся каким-то чахлым, заморенным, но Ладушки был, правда, выше. Что же, подумала про него Тамара Петровна, она такого выбрала? Сразу видно же, что ничего путного.
— Извинись, — этот с бородкой наконец сказал. Тамара Петровна на него всё смотрела, а Ладушка — та не стала.
— Мне не за что, — сказала.
И Тамара Петровна поверила ей, что не за что.
Ещё помолчали.
— Так и будем сидеть? — спросил.
— Так и будем.
— Замечательно, — выплюнул он слово, в котором змеилась длинная «з» и шкворчала «ч». Потом он встал и, нарочно шлёпая большими ступнями, пошёл в коридор, стал там шумно одеваться. Ладушка осталась сидеть с пустым и прозрачным взглядом.
Тот, с бородой, всё шумел, хотел, поди, чтоб Ладушка спросила, куда это он — а Ладушка держалась, не спрашивала.
— Утром вернусь, — не выдержал сам, и Ладушка вскинула голову, но так и не повернула к нему. — Ты поезжай к родителям или куда там. И не корчи из себя святую мученицу, а то знаю я тебя. Опять будешь делать вид, что то есть не можешь, то ещё какая холера… Ты мать, ну так и соответствуй — и чтоб без глупостей.
Со звонким самодовольством защёлкнулся за ним замок. Ладушка разомкнула губы и беззвучно завыла: говорили вместо голоса ногти, расцарапывали кожу накрашенного лица. Тамара Петровна шагнула к ней, зная, что не утешит — коснулась ладонь пустоты на месте Ладушкиных волос.
Заелозил потревоженно ребёнок, захныкал. Ладушка отпустила лицо, подошла к кроватке — Тамара Петровна за ней. Диатезные расчёсанные щёчки, ротик раззявился — хочет на ручки. Ладушка взяла его и, прерывисто, сквозь боль дыша, стала качать. Застыли на щеках красные тонкие следы — непроплаканные слёзы.
А малыш-то никак не успокаивался, ёрзал, пищал. Тамара Петровна ему язык возьми и покажи — она всех своих маленьких так успокаивала всегда, и Ладушку, и Митюшу. И этот засмеялся, ручки потянул:
— Баба, баба!
— Не баба, а мама, — Ладушка ему. — Ну ты же умеешь уже, знаешь, как сказать! Давай ещё раз!
— Баба! — и тычет пальчиком. — Там — баба!
Оглянулась Ладушка, посмотрела прямо на Тамару Петровну — и не увидела.
— Нет никого, — стала снова качать. — Спи, спи.
Затихли и малыш, и Ладушка, только слышны были шаги по узкой полоске — от окна к кроватке, справа телевизор, слева диван, слева телевизор, справа диван. Дышали оба ровно, спокойно: малыш от сна, Ладушка — от сосредоточенности материнской. Били большие куранты в большом телевизоре, и незнакомый президент поздравлял неслышными словами страну с Новым годом.
«Что же у них ни ёлки…» — подумала Тамара Петровна и не успела додумать. Она была в постели, а вокруг было раннее, народившееся только утро, и комната была от света слепяще-белой.
